Утром Олеся вышла на кухню в половине седьмого. Она всегда вставала рано. Чекан любит утренние руки, пока не жарко и пальцы не опухли. Галина уже сидела за столом с чашкой кофе.
На краю стола лежали Олесины вещи. Все, какие она перенесла сюда за неделю. Два пакета с одеждой, коробка с инструментами, моток шпагата, пучки заготовленного чекана, связанные бечёвкой.
— Это что? — спросила Олеся.
— Это твоё, — сказала Галина, не поднимая глаз. — Забирай и иди к матери.
— Галина, я здесь живу. Максим мой муж.
— Максим на полевом стане. А это мой дом.
— Этот дом Максима. Он мне сам говорил, что по наследству от отца ему половина и вы ему свою половину отписали.
Галина подняла на неё глаза. В них было столько холодной, спокойной ненависти, что Олеся невольно попятилась.
— Ты уже и в бумагах разобралась? Быстро. Я сразу поняла, что ты не просто так к нему прицепилась. Рис, земля, техника… Голодьба из крайней хаты. Мать на консервном горбатится, отец под забором помер, брат в одних штанах третий год ходит. Я Ване всегда говорила, что наш сын умнее, чем кажется. А он вон как.
— Мой отец умер от сердца, на работе, на элеваторе.
— Мне всё равно, от чего он умер. Бери вещи.
Олеся стояла посреди кухни в халате, босиком на холодной плитке. Малыш толкнулся раз-другой.
— Если я сейчас уйду, — сказала она медленно, — я уже не вернусь. Вы понимаете? Я не вернусь, даже если Максим приедет и на коленях будет просить.
— Вот и хорошо, — ответила Галина. — Вот и договорились.
Олеся оделась, взяла пакеты, коробку, чекан. Свадебное платье оставила висеть на плечиках в комнате, где на стене смеялся с фотографии Максимов отец. Вышла за ворота. Улица была ещё сонная.
У колонки стояла соседка Коваленко, Ирина Кравченко, с двумя вёдрами и смотрела на Олесю во все глаза. Олеся прошла мимо и поздоровалась. Ирина не ответила.
До маминой хаты было почти три километра, через весь посёлок, мимо школы, мимо церкви, мимо магазина, где уже открывались ставни, по мосту через протоку. Олеся шла по пыльной обочине, с пакетами в обеих руках, с коробкой под мышкой, и за каждым забором ей чудились глаза. Где-то на середине пути она остановилась, поставила пакеты на землю и постояла, держась за живот.
Не от боли, просто надо было постоять. Потом подняла пакеты и пошла дальше. Мама была дома, смена на консервном заводе начиналась у неё только в два.
Она открыла калитку раньше, чем Олеся до неё дошла, будто сторожила у окна, ничего не спросила. Взяла пакеты, занесла в хату, поставила чайник. Хата у Ткаченко была старая, саманная, ещё дедова, обложенная снаружи силикатным кирпичом в те годы, когда папа был жив и работал на элеваторе.
Крыша шиферная, в двух местах подклеенная. Три комнаты, летняя кухня, огород в двадцать соток, где мама сажала картошку, помидоры, перец и лук, и курятник на восемь несушек. После папиной смерти мама получала за Романа пенсию по потере кормильца.
Оформляли её полгода, собирали справки, ездили в район трижды, и пришла она наконец такая, что хватало на свет, газ и Романову школьную форму. Всё остальное держалось на маминой зарплате, на огороде и на Олесином чекане. Роман, пятнадцатилетний, долговязый, в растянутой футболке, вышел из своей комнаты, посмотрел на сестру, на пакеты и молча ушёл во двор.
Через минуту Олеся услышала, как он колет дрова. Колоть их было не нужно, дров хватало до зимы. Просто он так злился.
— Мам, — сказала Олеся, — это неправда.
— Я знаю.
— Ты даже не спросила.
— А зачем мне спрашивать? — Мама поставила перед ней кружку. — Я тебя двадцать три года знаю. Ты в пять лет котёнка из колодца вытаскивала, а потом неделю плакала, что он у тебя руку поцарапал, а ты его за это шлёпнула. Какая из тебя обманщица!
Олеся обхватила кружку обеими руками и заплакала. В первый раз за всё это время. Плакала долго, некрасиво, всхлипывая, а мама сидела рядом и гладила её по спине, как маленькую. Максим не позвонил ни в тот день, ни на следующий.
На третий день Олеся сама набрала его номер. Он ответил не сразу.
— Олеся.
— Максим, ты знаешь, что твоя мать меня выгнала?
Пауза.
— Знаю. Она сказала, что ты сама ушла.
— Я ушла, потому что она выставила мои вещи на стол и сказала мне уходить. Максим, мы с тобой расписаны. Я твоя жена. Ты это понимаешь?
— Понимаю.
— Тогда приезжай и поговори со мной. Не с дядей своим. Со мной.
Он молчал так долго, что она подумала: связь оборвалась.
— Дядя Олег сказал, что, когда ребёнок родится, можно сделать анализ. Генетический. И тогда всё станет ясно. И если окажется, что…
Олеся нажала отбой. Руки тряслись так, что телефон выпал на пол…
