Через неделю посёлок уже знал всё и даже больше, чем всё. Про Олесю рассказывали, что она гуляла с женатым приезжим бизнесменом, что он давал ей деньги и что Максима Коваленко она окрутила нарочно, чтобы прикрыть грех.
Про Евдокию Петровну говорили, что она видит насквозь и что Олеся сама бегала к ней привораживать жениха, а потом не расплатилась, вот знахарка и отомстила. Кто-то говорил, что Галина уже подала на развод, кто-то говорил, что Максим запил на полевом стане. Олеся ходила на рынок в город по субботам, как всегда, раскладывала на клеёнке корзинки, хлебницы, подставки под горячее, коврики в прихожую из плетёной косички, сшитые по спирали.
Женщины из посёлка, которые раньше покупали у неё и хвалили, проходили мимо и отворачивались. Одна, Натальина свекровь, остановилась, взяла в руки хлебницу, повертела и положила обратно.
— Руки у тебя, конечно, золотые, — сказала она громко, для соседок. — Жаль, голова не в ту сторону.
В ту субботу Олеся продала одну корзинку приезжей женщине с ребёнком, которая ничего не знала. Михаил Васильевич из областного центра позвонил в понедельник. Голос у него был смущённый.
— Олеся, тут такое дело. Мне звонил какой-то мужчина, не представился. Сказал, что, если я ещё раз появлюсь возле тебя, мне машину сожгут и жене расскажут много интересного. Я не из пугливых, ты не думай, но у меня трое детей, и я правда не хочу проблем. Давай я пока у тебя брать не буду. Месяц, два, пока у вас там не уляжется.
— Михаил Васильевич, я вам должна за чекан.
Прошлой весной он привёз ей два тюка сушёного чекана из другой местности, потому что местный весь выгорел от жары, и они договорились, что она отдаст товаром.
— Потом, Олеся, потом. Не горит.
Он отключился. Олеся сидела на лавке у летней кухни и смотрела на свои руки. Пальцы в мелких порезах, в тёмных полосках от сока стеблей, с мозолью на среднем пальце от шила. Этими руками она зарабатывала с шестнадцати лет.
Бабушка научила её плести, когда Олеся была совсем маленькой, а потом, после бабушкиной смерти, Олеся сама нашла в интернете, как делают по-старому, по местному обычаю, и как делают теперь для магазинов. Выставила на сайте объявлений фотографии. Первый заказ пришёл из одного большого города, потом из другого, потом — Михаил Васильевич.
Денег, отложенных на коляску, было девять тысяч. Олеся прятала их в жестяной коробке из-под чая на верхней полке шкафа. Вечером того же дня она решила пойти к Евдокии Петровне. Мама была против.
— Не ходи, Олесенька, не надо. Ты беременная, а она… Мало ли что.
— Мама, что она мне сделает? Хуже, чем есть, уже не сделает. Я хочу знать, что она имела в виду, я хочу ей в глаза посмотреть.
— Тогда Романа возьми.
Но Роман был на тренировке по борьбе в районе, и Олеся пошла одна. Хата Евдокии Петровны стояла за мостом на самом отшибе, там, где посёлок кончался и начинались плавни. Дорога туда была грунтовая, после дождя непролазная, и Олеся шла по краю, по сухой траве.
Камыш стоял стеной выше человеческого роста, шелестел, и в нём перекликались какие-то птицы. Пахло тиной, водой и нагретой землёй. Сама хата была низкая, белёная, под тяжёлой камышовой крышей, почерневшей от времени.
Окна маленькие, с синими ставнями. Во дворе на верёвках сушились пучки трав, над крыльцом висела связка сухих головок мака. У будки лежала большая рыжая собака без цепи и при виде Олеси только подняла голову.
Евдокия Петровна сидела на лавке у стены и перебирала в миске какие-то корешки. Увидела Олесю и не удивилась.
— Пришла! — сказала она. — Я ждала. Садись, тебе стоять долго нельзя.
Олеся не села.
— Зачем вы это сделали? — Голос у неё сорвался. — Что я вам сделала? Вы мне жизнь сломали. Меня весь посёлок с грязью смешал. Меня муж бросил в первую ночь. Свекровь выгнала. У меня заказчик единственный отказался. Зачем?
Евдокия Петровна отставила миску.
— Сядь, говорю. Разговор будет не короткий.
Олеся села на край лавки.
— Я не про тебя говорила, — сказала Евдокия Петровна. — И не про твоего ребёнка. Твой ребёнок Максимов. Я это знаю так же, как знаю, что солнце утром встанет. Я на воде смотрела ещё, когда ты впервые беременная мимо моего двора прошла. Мальчик у тебя будет. Здоровый. Максимов.
— Тогда про кого?
Евдокия Петровна долго молчала. Смотрела на плавни, на камыш, который темнел, потому что садилось солнце.
— Не могу я тебе сказать, девочка, — сказала она наконец. — Я слово дала одному человеку, что, пока он жив, я его не назову и того, что он мне открыл, вслух не скажу. Я на свадьбу пришла, потому что хотела Максиму сказать, чтобы он дядьку своего остерёгся. Хотела сказать и не успела. Олег меня увёл. Он умный, Олег. Сразу понял, как повернуть.
— Остерёгся? Почему?
— И этого не могу. Там одно за другое цепляется.
— Так зачем тогда вы вообще пришли? — Олеся вскочила. — Если вы ничего не можете сказать, вы понимаете, что вы натворили своим недосказанным словом?
— Понимаю, — тихо ответила Евдокия Петровна. — Больше тебя понимаю. Я за это слово ещё отвечу. Не перед людьми.
Она встала, опираясь на палку, и ушла в хату. Олеся осталась на лавке, злая, растерянная, и уже хотела уходить, когда Евдокия Петровна вернулась. В руках у неё была зыбка. Олеся такую видела только на старых фотографиях в районном музее…
