Старинная подвесная колыбель, продолговатая, на гнутой деревянной раме, со всех сторон сплетённая из чекана. Плетение было плотное, частое, косичкой в три пряди, а по бортам шёл узор, какого Олеся никогда не встречала. Волна, а в волне ромбики.
Чекан от времени потемнел, стал медовым, а местами почти коричневым. Четыре верёвочные петли по углам, чтобы вешать на крюк в потолке.
— Это тебе, — сказала Евдокия Петровна, — для мальчика.
— Мне не нужно.
— Нужно. Возьми. Я её давно сплела, очень давно. Для одного ребёнка, который в ней так и не полежал. Пусть твой полежит.
Олеся хотела отказаться, хотела сказать, что ей ничего от неё не надо, что ей нужна только правда. Но руки сами потянулись к колыбели. Она провела пальцем по краю.
Плетение было такое ровное, будто его делала машина, и в то же время живое, тёплое. Олеся знала цену такой работе. Месяц, если не больше.
— Она рассохлась немного, — сказала Евдокия Петровна. — Вон в изголовье прядь выбилась. Ты мастерица, ты поправишь. Размочи хорошенько, прежде чем трогать. Чекан любит воду, не любит, когда его сухим ломают.
Она посмотрела на Олесю долгим взглядом.
— Поправь её сама, своими руками, никому не отдавай.
И Олеся вдруг поняла, что в этих словах что-то есть, что-то, чего Евдокия Петровна сказать не может, но очень хочет. Домой она шла уже в сумерках, неся зыбку перед собой, как несут что-то хрупкое. Рыжая собака проводила её до моста и там легла.
Зыбка стояла в углу Олесиной комнаты уже почти две недели. Олеся не трогала её, смотрела по вечерам, думала и не трогала, будто боялась. А жизнь тем временем катилась под горку всё быстрее.
В начале октября к Ткаченко приехал Олег, сам, на своём чёрном внедорожнике, который он купил в прошлом году, когда стал управляющим хозяйства после смерти брата. Встал у калитки, посигналил. Мама вышла к нему в фартуке, с мокрыми от стирки руками, и не пригласила войти.
— Елена, позови дочку, — сказал Олег. — Поговорить надо.
— Говори со мной.
— С тобой не о чем, позови.
Олеся вышла. Олег стоял, опершись на капот, в светлой рубашке с коротким рукавом, и на запястье у него поблёскивали дорогие часы с широким металлическим браслетом, который он то и дело поворачивал на руке, будто проверял, на месте ли.
— Олеся, я по-хорошему, — сказал он. — Ты, девка, не глупая. Ты понимаешь, что у тебя с Максимом уже ничего не выйдет. Посёлок тебе жизни не даст. Максим на тебя смотреть не может. Галина тебя на порог не пустит. Ты молодая, тебе ещё жить. Давай разойдёмся тихо. Максим подаст на развод, ты не будешь возражать. От него ничего не требуй. И от отцовства его откажись.
— Как это — откажись? — не поняла Олеся.
— Ну, чтобы в свидетельстве его не писали. Сделаешь анализ после родов, покажешь, что не его, и спокойно запишешь без отца. Тебе как матери-одиночке дадут пособие, а мы тебе поможем. Деньгами, на первое время. Хорошими деньгами.
Олеся смотрела на него и не могла понять, чего он на самом деле хочет.
— А если анализ покажет, что его? — спросила она.
Олег улыбнулся.
— Не покажет.
— Покажет, — сказала Олеся. — Потому что это его ребёнок. И я ни от чего не откажусь. И денег ваших мне не надо.
Улыбка у Олега сползла.
— Ну, смотри, — сказал он. — Я предлагал.
Когда внедорожник уехал, поднимая пыль, мама долго стояла у калитки.
— Олесенька, — сказала она наконец, — а ведь это странно. Зачем ему, чтобы ребёнок был без отца? Какая ему разница, дядьке?
Олеся не знала. Через два дня Надежда Викторовна, бывшая судья районного суда, уже вышедшая на пенсию, остановила её у магазина. Она жила через три двора и заказывала у Олеси коврики себе и всей родне.
— Олеся, — сказала Надежда Викторовна, поправляя на носу очки на длинной бисерной цепочке, которую она никогда не снимала, даже когда ходила за хлебом, — я слышала про твою беду. Я в сплетни не лезу, но тебе скажу одну вещь, чтобы ты не боялась зря. Никакой анализ тебя ни к чему не обяжет. Слушай внимательно. Ребёнок, который рождается у замужней женщины, по закону записывается на мужа. Сам. Автоматически. Никто тебя не спросит. Никакой анализ не нужен. Муж твой Максим, значит, отец в свидетельстве будет Максим. И вычеркнуть его оттуда может только суд. А в суд с таким делом имеет право идти только сам Максим. Ну или ты, или настоящий отец, если бы такой был. Дядька его, свекровь, соседи, весь посёлок — никто из них права такого не имеет. Поняла?
— Поняла, — прошептала Олеся.
— Если кто-то тебе будет рассказывать другое и чем-то пугать, приходи ко мне. Чаю попьём.
Олеся поблагодарила, но легче не стало, потому что Максим не звонил. Он появился один раз, в середине октября. Приехал поздно вечером, остановил машину у забора и долго не выходил. Олеся смотрела на машину из-за занавески. Потом он вышел, подошёл к калитке, постоял.
Олеся выбежала на крыльцо.
— Максим!
Он поднял голову.
— Как ты? — спросил он. — Как ты себя чувствуешь?
— Нормально, зайди.
— Я на минуту, я… — Он полез в карман куртки, достал конверт. — Вот, тут деньги, на врачей, на что там надо.
Олеся подошла к калитке, не взяла конверт.
— Максимка, ты мне веришь или нет?
Он молчал.
— Ответь, просто скажи: да или нет.
— Олеся, я не знаю, — сказал он с отчаянием. — Я тебе хочу верить. Я просыпаюсь ночью и думаю, что всё это бред, что я дурак, что надо ехать к тебе. А потом вспоминаю, как она на меня смотрела. Евдокия. Она на меня смотрела так, будто жалела. Будто я чего-то не знаю, будто все знают, а я один нет. Понимаешь? Меня это съедает.
— Она сказала мне, что говорила не про меня.
— Ты к ней ходила?
— Ходила. Она сказала, что ребёнок твой, что она на воде видела.
Максим горько усмехнулся.
— На воде? Ну, конечно. А про кого тогда?
— Она не может сказать, она слово дала.
— Слово дала, — повторил он. — Удобно.
Он положил конверт на столбик калитки, повернулся и пошёл к машине.
— Максим, забери!
Но он уже заводил мотор. Конверт Олеся отдала маме, чтобы та вернула Галине. Мама отнесла и вернулась с красными пятнами на щеках. Галина не открыла, и конверт мама засунула в почтовый ящик…
