К концу октября у Олеси кончились заказы. Совсем. На сайте объявлений писали только перекупщики, которые предлагали цены вдвое ниже.
В субботу на рынке она не продала ничего. Девять тысяч в коробке из-под чая превратились в шесть. Сходила к врачу в район на платное УЗИ, потому что в районной консультации аппарат сломался, а очередь в городскую была на месяц вперёд.
Олеся долго стояла у окошка регистратуры, пересчитывала купюры, спрашивала, нельзя ли дешевле, без распечатки. Нельзя было. После УЗИ ей дали снимок. Мальчик. Здоровый.
В тот вечер, возвращаясь с автобуса, она увидела на заборе у магазина объявление, приклеенное скотчем. Кто-то распечатал на принтере её фотографию с сайта объявлений, где она сидит с корзиной, и крупно подписал: «Продаётся. Недорого. Обращаться в областной центр».
Олеся сорвала листок, скомкала, потом разгладила и снова скомкала. Дома спрятала в печку.
Ночью она не спала. Лежала, смотрела в потолок, по которому скользили полосы от фар редких машин, и чувствовала, как малыш ворочается. И вдруг подумала: а ведь всё это очень похоже на то, что кто-то очень хочет, чтобы она уехала. Не просто развелась — чтобы исчезла из посёлка вместе с ребёнком.
Она встала, включила ночник. В углу стояла зыбка. «Поправь её сама, своими руками, никому не отдавай». Утром Олеся поставила на плиту большой бак, нагрела воды, перелила в корыто во дворе и опустила туда изголовье зыбки.
Чекан надо размачивать долго, пока не станет гибким, как тряпка, иначе стебель лопается по волокну, и узор уже не спасёшь. Пока изголовье отмокало, она рассматривала плетение. Изголовье было двойное.
Олеся сразу этого не заметила, а теперь, в мокром виде, увидела. Внутренняя стенка и наружная, между ними прослойка, как бывает у старых зыбок, чтобы в изголовье не дуло. И как раз в том месте, где выбилась прядь, между стенками что-то темнело.
Олеся взяла шило, осторожно, по одной, распустила три пряди внутренней стенки, сунула пальцы в щель. Там лежал маленький свёрток, кусок полиэтилена, сложенный в несколько раз и перевязанный суровой ниткой. Полиэтилен не пропустил воду.
Олеся развязала нитку, руки у неё дрожали. Внутри лежала бирка, клеёнчатая, желтоватая, с двумя дырочками по краям, в которые когда-то была продета тесёмка. Такие раньше надевали новорождённым на ручку в роддоме.
Надпись была сделана шариковой ручкой, чернила выцвели, но читались: «Савчук Мария, мальчик». Дальше — вес и рост, дата и время. А на обороте, в самом уголке, мелко: «В. Р.».
Олеся смотрела на дату, и у неё в голове медленно, как тяжёлый камень в воде, опускалось понимание. Двадцать шестое марта. Этот день она знала лучше собственного дня рождения. В прошлом марте она пекла на него торт «Наполеон» по бабушкиному рецепту. Двенадцать коржей — всю ночь.
И год на бирке — двадцать шесть лет назад — сходился. День рождения Максима. Савчук. Фамилия Евдокии Петровны. Олеся села прямо на мокрую траву у корыта.
— Мама! — позвала она негромко. Потом громче: — Мама!
Мама выбежала из хаты, увидела её лицо и перепугалась.
— Что? Живот? Схватки?
— Нет, — сказала Олеся. — Мама, у Евдокии Петровны была дочь?
Мама остановилась.
— Была, — сказала она медленно. — Маша. Давно. Я её плохо помню, она старше меня была лет на пять. Красивая была, гулять любила. Потом забеременела неизвестно от кого. В посёлке говорили: от сезонного, с рисовых чеков, приезжий какой-то был. Родила и умерла. В районной больнице, в родах. И ребёнок тоже умер. Их вместе и похоронили, в одной могиле. Евдокия Петровна потом лет пять ни с кем не разговаривала. А почему ты спрашиваешь?
Олеся протянула ей бирку. Мама прочла, перевернула, прочла ещё раз.
— Двадцать шестое марта, — сказала Олеся. — Мама, в какой день Максим родился?
Мама медленно подняла на неё глаза…
