Весь день Олеся не находила себе места. Зашила изголовье зыбки, аккуратно, прядь к пряди. Так, что даже она сама не смогла бы найти место. А бирку положила в паспорт, в обложку. И то и дело проверяла, на месте ли. Мама пыталась её отговорить.
— Олесенька, это не наше дело. Это чужая тайна, страшная. Двадцать шесть лет прошло. Ты хочешь Максиму жизнь перевернуть? Он и так не в себе.
— Мама, это уже наше дело. Кто-то это знает, кроме Евдокии Петровны. И этот кто-то сейчас ломает мне жизнь. Дядька его. Он знает, я уверена. Иначе зачем ему, чтобы ребёнок был не Максимов? Он что-то затеял. И я должна понять, что.
— Так иди к Евдокии, покажи ей.
— Она не скажет. Она слово дала. Она мне это нарочно отдала, чтобы я сама нашла. Значит, и дальше я должна сама.
Вечером Олеся ещё раз рассмотрела буквы на обороте. В. Р. Кто-то, кто писал бирку. Акушерка, медсестра. В районной больнице двадцать шесть лет назад. Олеся вспомнила, у кого можно спросить.
Ольга Сергеевна, которую весь посёлок звал тётей Олей, всю жизнь проработала санитаркой в районном роддоме. И ушла на пенсию, только когда ей исполнилось семьдесят.
Жила она через улицу от Ткаченко. В маленьком домике с палисадником, полным георгинов. И всегда что-нибудь вязала. Олеся с детства носила ей молоко от соседской козы. Тётя Оля открыла дверь в очках, с клубком белой шерсти под мышкой.
— Олесенька! Заходи, заходи. Ой, как красиво. Какая ты уже круглая. Садись, сейчас чайник.
Олеся не стала ходить вокруг да около. Показала бирку, закрыв ладонью фамилию и дату. Оставила только буквы на обороте.
— Тётя Оля, кто мог так подписываться? В роддоме. Давно. Лет двадцать пять. Может, больше.
Тётя Оля поднесла бирку к самым очкам.
— В. Р., — сказала она. — Так Вера Романенко всегда подписывала. Вера Антоновна, акушерка. Она на бирках всегда в уголке свои буквы ставила. Чтобы, если что, знали, кто принимал. Её за это главврач ругал. Говорил: не положено. А она всё равно ставила. Упрямая была. Руки хорошие, а характер тяжёлый. Где ты это взяла?
— Нашла. А где она сейчас?
— Так уехала. Лет уже десять как. В областной центр, к дочке. Дочка у неё Алла. В микрорайоне живёт. В высотке. Вера болела сильно, я слыхала. Сердце. Весной сюда приезжала даже. Ко мне заходила. Говорила: к знакомым. Худая стала. Одни глаза.
— Весной? — повторила Олеся. — А к кому она приезжала, не говорила?
Тётя Оля пожала плечами.
— Не говорила. Такси её ждало. Сказала: по делу. А что за бирка-то, Олесенька?
— Не могу пока сказать, тётя Оля. Можно у вас номер Аллы?
Номер у тёти Оли был записан в толстой потрёпанной записной книжке на букву «В», рядом с именем Веры Антоновны. Алла ответила недружелюбно:
— Мама никого не принимает, она после больницы. Кто вы?
— Меня зовут Олеся. Я из того посёлка, где раньше жила ваша мама. Мне очень нужно с ней поговорить. Скажите ей, пожалуйста, что я от Евдокии Петровны. Что у меня бирка.
Алла помолчала. Потом что-то сказала в сторону, прикрыв трубку. Потом вернулась.
— Приезжайте в субботу, к одиннадцати. Только недолго.
До субботы Олеся считала деньги. Автобус до города. Электричка до областного центра. В областном центре — маршрутка до микрорайона. Туда и обратно выходило почти полторы тысячи. Олеся сидела над жестяной коробкой и думала.
На эти деньги можно было купить пачку подгузников и две распашонки. Можно было отложить на такси до роддома, если начнётся ночью. Мама сказала:
— Езжай, я с зарплаты доложу.
Олеся взяла тысячу из коробки и пятьсот мелочью из маминой копилки-свиньи, в которую раньше собирали деньги Роману на велосипед. Роман сам выгреб оттуда монеты и сыпал ей в кошелёк.
— На велик я и так накоплю, — сказал он. — Мне шестнадцать через месяц. Пойду летом на рис работать.
— Роман, это до лета.
— Езжай, говорю.
В субботу в половине седьмого утра Олеся стояла на остановке у моста. Туман лежал на плавнях, как молоко в миске, и из него торчали только макушки камыша.
Высотка в микрорайоне оказалась бесконечной, в двадцать с лишним этажей, с подъездами, похожими друг на друга, как ячейки в сотах. Олеся долго искала нужный. Лифт работал. На восемнадцатом этаже её встретила Алла, женщина лет сорока пяти, в медицинской маске, будто сама больная, и провела в дальнюю комнату.
Вера Антоновна сидела в кресле у окна, под пледом, худая, почти прозрачная, с тонкими седыми волосами, собранными в пучок. На подоконнике рядом с ней выстроились в ряд пузырьки с лекарствами, а поверх пледа лежали руки, крупные, с широкими ладонями и короткими пальцами, будто от другого, сильного человека. Руки акушерки.
— Садитесь, — сказала она. — Алла, выйди.
Алла вышла.
— Покажите, — сказала Вера Антоновна.
Олеся достала из паспорта бирку и протянула ей. Вера Антоновна взяла бирку своими большими пальцами и долго смотрела. Потом закрыла глаза…
