«Марина, поухаживай за моим отцом. Я привезу его к вам, а сам поживу в его квартире. Его надо мыть и кормить», — сказал бывший муж. А когда приехал снова, не ожидал увидеть там такое.
Телефон зазвонил в половине восьмого утра, когда Марина стояла у плиты и помешивала овсянку. Данил еще спал: суббота, школы нет, подросток имеет право.
Она потянулась к трубке, не глядя на экран, уже привычным движением человека, который ждет либо начальника, либо соседку снизу с очередной жалобой на слишком громкий телевизор. Но это был Богдан. Два года она не слышала его голоса, только читала короткие сообщения про алименты, про то, когда заберет Данила, про сломанный велосипед, который он так и не починил.
А тут голос, живой, немного хрипловатый, с той самой интонацией, которую она когда-то находила теплой, а теперь сразу узнала как предисловие к просьбе. «Марин, привет, как вы там?» Она убрала кастрюлю с огня. «Нормально. Что случилось?» Пауза. Он всегда делал паузу перед тем, как сказать что-то, чего говорить не хотел. «Папа совсем плохой стал. Я ездил к нему на прошлой неделе. Он еле ходит, худой, желтый весь. Анализы сдал, там такое, что врач сразу в стационар хотел положить. Рак, Марин, поджелудочная, четвертая стадия». Марина Олеговна Кравченко опустилась на стул. Не потому, что ноги подкосились, просто так было удобнее думать.
Михаилу Степановичу был семьдесят один год. Инженер-строитель на пенсии, любитель чая с вареньем, он всегда снимал шапку, входя в подъезд. Такая привычка осталась у него с молодости. Два года назад, когда всё рухнуло, он позвонил первым не сыну, а Марине и сказал только: «Мариночка, ты держись. Ты хорошая».
Больше ничего, но ей тогда хватило. «Когда поставили диагноз?» — спросила она. «Месяца два назад. Он мне сам не говорил, скрывал. Я случайно узнал: мне его соседка позвонила. Галина с третьего этажа говорит: „Вашего папу скорая забирала“. Я примчался, а он сидит такой: „Ничего страшного, просто давление“. А потом уже врач всё сказал». Два месяца.
Михаил Степанович два месяца знал и молчал, чтобы не беспокоить, чтобы никому не мешать. Марина закрыла глаза на секунду. «Что врачи говорят?» «Говорят, при хорошем уходе три месяца, может, чуть больше. Химия уже не поможет, только хуже сделает. Паллиативно, говорят. Обезболивание, питание, уход».
«Понятно». Голос Богдана стал чуть мягче, чуть осторожнее. «Марин, я вот о чём хотел поговорить. Я сейчас в таком режиме: командировки одна за другой, из одного города в другой. Папа один не может, это очевидно. Хорошую сиделку попробуй найди, да и стоит она столько, что мне сейчас не по карману. А ты умеешь ухаживать за людьми. Всегда умела». Марина ждала.
«Я хочу папу к вам привезти, временно, пока не станет ясно, как дальше, а сам поживу в его квартире. Там же надо присматривать за имуществом, всё такое. Он тебе подробно расскажет, что с ним нужно делать: мыть, кормить, ну, ты понимаешь».
«Марин, я же знаю, ты не бросишь, ты такой человек». После долгой паузы Марина спросила: «Ты говоришь „такой человек“ и думаешь, что это аргумент?»
«Марин, ну я прошу, это мой отец, это Данилов дед. Данилов дед все эти два года жил в часе езды и виделся с ним от силы раза четыре. Это не я виноват, это обстоятельства».
«Богдан». Она произнесла его имя ровно, без злости, словно поставила точку. «Я подумаю. Позвони вечером».
Она положила трубку, посмотрела на остывшую овсянку. За окном апрельское солнце лупило в стекло совершенно бессовестно, как будто ничего не произошло. Во дворе какая-то женщина кричала на собаку.
Жизнь шла своим ходом. Из коридора послышались шаги. Данил появился в дверях кухни, лохматый, в мятой футболке с надписью на английском, которую он сам придумал и напечатал в интернете.
Шестнадцать лет. Высокий уже, почти с нее ростом, но в глазах еще что-то мальчишеское, если знать, куда смотреть. «Кто звонил?» «Папа».
Данил замолчал. Достал из холодильника сок, налил в стакан, выпил, поставил стакан в мойку. Все эти движения были очень спокойными и очень нарочитыми.
«И чего ему надо?» «Дед болен, серьезно болен». Данил обернулся. «Насколько серьезно?» «Очень, рак. Папа хочет привезти его к нам». Сын молчал минуту, потом сел за стол напротив нее. «А папа сам почему не может?» «Командировки».
Данил кивнул медленно, и в этом кивке было что-то такое взрослое и горькое, что у Марины защемило сердце. Он не удивился. Он не стал возражать, что папа мог бы, что папа должен.
Просто кивнул. Потому что уже давно знал, каким бывает папа, когда что-то требует настоящих усилий. «А куда его положить?» — спросил он.
«У нас две комнаты». «Я пока не сказала да». «Но скажешь».
Она посмотрела на сына. «Почему ты так думаешь?» «Потому что ты такая», — сказал он без упрека. «Это дед, он хороший».
Марина встала, снова поставила кастрюлю на огонь, подождала, пока закипит, думала о том, что Михаил Степанович два месяца молчал один в своей квартире, что соседка Галина все-таки догадалась позвонить, что четвертая стадия рака поджелудочной железы — это не тот диагноз, с которым остаются одни в трёхкомнатной квартире с видом на гаражи. Вечером она перезвонила Богдану и сказала: «Хорошо, привози»…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
