— Отдала, значит, — сказала она. — Евдокия. Слово держит, а бирку отдала. Хитрая. А вы кто ей будете?
— Я жена Максима Коваленко.
Вера Антоновна открыла глаза.
— Та беременная, значит, которую на свадьбе ославили.
— Откуда вы знаете?
— Мне Олег рассказал. Коваленко. С гордостью рассказал. Он сюда приезжал. Два раза.
Она кивнула на комод у стены. На комоде, придавленный пустой вазочкой, лежал белый конверт. Толстый.
— Второй раз вот. Оставил. Я не взяла. Алла его прибрала, чтобы вернуть. Да он трубку не берёт. Там визитка его. Посмотрите, если хотите.
Олеся встала, подошла к комоду. Конверт был не заклеен. Внутри лежали пятитысячные купюры. Пачка в банковской ленточке, а сверху визитка: «Коваленко Олег. Управляющий. Фермерское хозяйство».
На обороте визитки его рукой было написано: «Подпишите, пока можете. Вам ничего не будет. Сроки прошли. Я гарантирую». И номер телефона.
— Что подписать? — спросила Олеся.
— Бумагу. Он её с собой привозил. Уже напечатанную, с юристом составленную. Что я, Романенко Вера Антоновна, двадцать шесть лет назад, в ночь такую-то, по просьбе Ивана Коваленко заменила бирки на двух новорождённых. Что умерший ребёнок был сыном Галины Коваленко, а живой — сыном Марии Савчук. Что его записали на Коваленко, а умершего — на Савчук. И похоронили с матерью.
Олеся стояла у комода и не могла пошевелиться.
— Это правда? — спросила она.
Вера Антоновна долго смотрела в окно, на бесконечный город внизу, на крыши, на трубы электростанции.
— Правда, — сказала она. — Сядьте, раз уж вы приехали. Мне уже терять нечего. Мне врачи до весны дают. И с Евдокии я слово взяла, чтобы при жизни меня не называла. Только ради дочки, ради Аллы, чтобы не таскали её потом. А вам скажу: вы жена Максима, вы право имеете.
Олеся села.
— Весна была поздняя в тот год, — начала Вера Антоновна. — Март, а снег ещё лежал по чекам. Дороги развезло. В одну ночь привезли двоих. Сначала Машу Савчук. Девятнадцать лет девчонке. Привезла её мать на тракторе, на тележке. Другого транспорта не нашла. Схватки у Маши уже шли давно, а мать всё не хотела в больницу. Всё сама пробовала. Знахарка же. А там было неправильное положение, и сердце у девочки слабое, про которое никто не знал. Я, как её увидела, сразу поняла, что плохо. Вызвали хирурга из дома. Пока ехал, пока то да сё. Всё. Мальчика мы спасли. А Машу нет. Под утро умерла.
Она помолчала.
— Евдокии в родовой не было. Она сидела в коридоре. Ей велели сидеть. А в соседней палате в ту же ночь рожала Галина Коваленко. Первые роды. Всё шло хорошо. Долго, но хорошо. Мальчик родился живой. Через час перестал дышать. Порок. Такой, что тогда в районе ничего нельзя было сделать. Да и в областном центре, наверное, тоже. Галина была под наркозом. У неё кровотечение открылось. Её зашивали. Она ребёнка даже не видела. А в коридоре сидел Иван с братом. Олег его привёз. Машина была Олегова.
Вера Антоновна посмотрела на Олесю.
— Иван был хороший мужик. Честный. Я его знала. Мы с ним в одной школе учились. Он младше лет на пятнадцать. Я вышла к нему сказать про ребёнка. Он сел на пол. Прямо на пол в коридоре. И сказал: «Вера, она не переживёт. Она два раза до этого скидывала. Врачи сказали: это последний. Она руки на себя наложит». И тут Евдокия в конце коридора закричала. Ей сказали про Машу. А Иван посмотрел на меня. И я поняла, что он думает. И я сама об этом подумала. Раньше него.
— Вы сами?
— Сама, — жёстко сказала Вера Антоновна. — Не надо меня жалеть. И не надо на него валить. Я подумала: вот лежит живой мальчик, у которого мать умерла. А бабка-знахарка живёт в хате на краю плавней. Одна, без мужа, без денег. Отец неизвестно кто. Что его ждёт? Детдом, скорее всего. Опека бы его у Евдокии забрала. Я тогда так думала. А вот лежит мёртвый мальчик, у которого мать молодая, которая не переживёт. И отец с руками, с землёй, с домом. Я сказала Ивану: «Подожди». Пошла в детскую. Там никого не было. Дежурная девочка спала. Я срезала бирки. Надела живому бирку Коваленко, мёртвому бирку Савчук. А свою эту, с живого, старую, срезанную, не выкинула. Не смогла. Сунула в карман халата. Потом дома в шкатулку положила. А Евдокии Петровне сказали, что внук умер. Сказали. Я сказала, своими губами. Двадцать шесть лет я с этим живу. Хоронили их вместе, в одном гробу, мать и мальчика. А Иван на следующий день принёс Галине сына. Галина плакала от счастья. Максимом назвали, в честь Ваниного отца…
