— Не больше двух недель, — сказал Виктор Мороз и сам вздрогнул от того, как чуждо прозвучал его голос в маленьком помещении карантинного блока.
За стеклом, на толстой подстилке из соломы, лежал слоненок.
Он был таким маленьким, что слово «слоненок» казалось почти издевательством. Кожа висела складками на ребрах, острые лопатки выпирали, как ручки пустого чемодана, хобот бессильно лежал на полу. Глаза, мутные, белесые, смотрели в никуда. Вернее, не смотрели вовсе.
Рядом с Виктором молчала Ольга Савчук, заведующая питомником. Она держала в руках папку с анализами и уже минуту не могла перелистнуть страницу. Бумага дрожала у нее между пальцами.
— Ты уверен? — спросила она тихо.
Виктор снял очки, потер переносицу и посмотрел на темный квадрат окна. На улице моросил мелкий холодный дождь, капли стекали по стеклу длинными дорожками. В отражении он увидел свое лицо — серое, усталое, с запавшими глазами.
— Нет, — сказал он. — Я ни в чем уже не уверен. Но организм не отвечает. Печень на пределе, обезвоживание, истощение, инфекция. Он почти не глотает. И стресс. Такой стресс, что сердце может остановиться просто от шума двери.
Ольга медленно опустилась на стул.
— Мы же его вытащили, Витя.
Он промолчал.
В питомник слоненка привезли пять дней назад ночью. Водитель тогда почти не говорил, только курил у ворот одну сигарету за другой, а когда грузчики открыли кузов, даже Сергей, старший смотритель, матерый мужчина с руками, как лопаты, отвернулся и шепотом выругался.
Малыш лежал на боку, связанный мягкими ремнями, чтобы не бился в дороге. От него пахло лекарствами, страхом и старой грязью. На коже виднелись следы от веревок. Одно ухо было порвано по краю. Когда его перенесли в карантин, он ни разу не поднял головы. Только хобот слабым движением искал что-то в воздухе — мать, тепло, знакомый запах, которого уже не существовало.
Его назвали Тихоном. Имя придумала стажерка Аня, совсем молодая девушка, которая в первую же ночь, забыв о правилах, сидела возле двери карантина и плакала, закрыв рот ладонью.
Виктор тогда накричал на нее.
— Ты не в детском кружке! — сказал он резко. — Слезами ему не поможешь. Нужны руки, голова и дисциплина.
Аня убежала, а через полчаса вернулась с ведром теплой воды и чистыми полотенцами. Глаза у нее были красные, но руки уже не дрожали.
С тех пор никто почти не спал. Делали капельницы, растирали кожу, меняли подстилку, пробовали кормить из бутылки, поили через шприц маленькими порциями. Тихон иногда вздрагивал от прикосновения, иногда замирал так глубоко, что Виктор проверял дыхание, наклоняясь к его груди.
На третий день всем стало ясно: малыш не борется.
Он не кричал, не сопротивлялся, не пытался встать. В его теле оставалось только дыхание, слабое и упрямое, будто какая-то тонкая нитка еще держала его в этом мире, но сама не понимала зачем.
— Может, перевезти его в большой теплый бокс? — спросила Ольга.
— Нельзя. Он не выдержит. Здесь тихо, температура стабильная. Любое лишнее движение — риск.
— А если попробовать рядом посадить кого-то из молодых самок? Запах стада…
Виктор покачал головой.
— Карантин. И он слепой. Для него незнакомый крупный зверь рядом — еще один ужас.
Ольга закрыла папку.
— Значит, будем ждать смерти?
