Виктор резко повернулся к ней.
— Не говори так.
— А как говорить? — в ее голосе сорвалась усталость. — Мы пятый день делаем все, что можем. Ты сам только что сказал: две недели максимум.
Он хотел ответить жестко, привычно отрезать: «Я сказал прогноз, а не приговор». Но слова застряли. Потому что он сам в этот прогноз уже поверил.
Виктор работал ветеринаром двадцать два года. За это время он научился не путать жалость с помощью. Видел животных, которых невозможно спасти, видел хозяев, цепляющихся за чудо, видел сотрудников, которые ломались после первой смерти. Он знал, что настоящая работа начинается там, где сердце хочется оставить дома.
Но в последние месяцы сердце почему-то таскалось за ним всюду.
Может, дело было не только в Тихоне. За полгода до этого от онкологии умерла его жена Марина. Болела она долго, тихо, будто извиняясь за то, что отнимает у него силы. В последнюю неделю она почти не говорила, только держала его за руку. А он, ветеринар, врач, человек, привыкший бороться до последнего, сидел рядом и впервые понимал, что знание не всегда спасает.
После похорон он вернулся в питомник через три дня. Ольга просила взять отпуск, но он не смог. В квартире было слишком тихо. На кухне стояла ее чашка с тонкой трещинкой у ручки. В ванной еще пахло ее шампунем. В спальне на стуле лежал серый кардиган. Виктор однажды взял его в руки, уткнулся лицом и простоял так несколько минут, пока грудь не сжало так, что он испугался собственного дыхания.
На работе хотя бы были дела. Уколы, анализы, осмотры, графики кормления, споры с поставщиками лекарств, раздражающие звонки. Там можно было быть полезным.
А теперь перед ним лежал слоненок, которого, возможно, тоже нельзя было спасти.
— Витя, — сказала Ольга уже мягче. — Я не требую от тебя невозможного. Просто… Может, есть что-то, чего мы еще не пробовали?
Он посмотрел через стекло.
Тихон лежал неподвижно. Только кончик хобота едва заметно шевелился, касаясь соломы. Ухо дернулось от звука дождя по металлическому козырьку.
— Есть один вариант, — медленно сказал Виктор. — Но он глупый.
— Говори.
— Не медицинский.
— Тем более говори.
Он помолчал.
— Собака.
Ольга подняла глаза.
— Какая собака?
— Барс.
Папка выскользнула у нее из рук и шлепнулась на пол.
— Ты сейчас серьезно?
Виктор сам услышал, как странно это звучит.
Барса привезли в питомник месяц назад сотрудники муниципальной службы вместе с двумя коробками старых одеял. Формально питомник не занимался собаками, но у них был небольшой реабилитационный двор для животных, которых временно передавали волонтеры. Обычно это были птицы, лисы, енотовидные собаки, иногда домашние животные после жестокого обращения, которым нужно было несколько недель ухода перед пристройством.
Барса нашли за рынком, в заброшенном павильоне. Он был крупный, черный с рыжим подпалом, с рваным ухом, хромой передней лапой и шрамами на морде. Когда его доставали из переноски, он не рычал. Он просто смотрел исподлобья и ждал удара. В первые дни не ел при людях, забивался в угол и вздрагивал, если кто-то поднимал руку выше плеча.
Сергей тогда сказал:
— Этого только охранять ставить. Видишь, какая пасть? Никто не полезет.
Но Барс не охранял. Он боялся. Не людей вообще, а непредсказуемости. Резкого шага, стука ведра, хлопка двери. При этом с больными животными вел себя странно спокойно. Когда в соседнем отсеке лежала старая коза после операции, он часами сидел у сетки и тихо поскуливал, пока та не поднималась.
Аня первой заметила, что после его появления в реабилитационном дворе стало тише. Даже нервная лиса перестала метаться по клетке, если Барс ложился неподалеку. Виктор отмахнулся. Совпадение. Усталость. Человеческое желание видеть знаки там, где есть только случайность.
Но однажды ночью он застал Барса у двери ординаторской. Пес сидел перед закрытым кабинетом Марины — бывшим кабинетом, где теперь хранили лекарства и старые документы. Виктор замер в коридоре.
— Ты чего тут? — спросил он.
Барс не подошел. Только посмотрел и тихо ткнулся носом в щель под дверью.
Виктор тогда разозлился непонятно на что, грубо прогнал его и еще долго сидел потом на табурете у холодильника с препаратами, сжимая в руке ключи так сильно, что металл оставил следы на ладони.
— Барс не прошел карантин для контакта с крупными, — сказала Ольга.
— Я знаю.
— Он травмирован. Непредсказуем.
— Я знаю.
— Слоненок слепой. Если пес рванет, если лизнет катетер, если напугает его…
— Поэтому я и сказал, что вариант глупый.
Ольга подняла папку, вытерла обложку ладонью.
— Тогда почему ты о нем думаешь?
