К середине июля жара словно придавила деревню к земле. Трава вдоль заборов выгорела, железная ручка колодезного ворота раскалялась уже к полудню, а над пыльной дорогой дрожал прозрачный воздух, размывая дальнюю кромку соснового леса. По обочине старого просёлка медленно стекала смола с надреза на сосне — густая, янтарная, будто и она не находила сил двигаться быстрее.
Андрей Степанович Коваленко возвращался с обхода привычным шагом человека, который тридцать лет знает здесь каждую развилку и почти никогда не смотрит под ноги. В свои пятьдесят шесть он оставался широкоплечим и крепким, с ладонями, огрубевшими от топорища, лопаты и ремня бинокля, а его лицо давно приобрело тёмный оттенок старой древесной коры. Лесником он был не только по должности: замечал свежий надлом ветки, различал звериный след в сухой пыли и останавливался возле дерева, если ему не нравился цвет хвои.
В тот день обход растянулся почти на шесть часов. Андрей снял форменную фуражку, вытер влажный лоб и в который раз объяснил себе слабость солнцем и нехваткой воды. Ноги наливались непривычной тяжестью, в висках размеренно толкалась кровь, но он упрямо шёл к дому, уверенный, что после ужина и короткого отдыха всё пройдёт.
Обычно дорога от опушки до калитки занимала у него совсем немного времени, теперь же знакомые повороты будто раздвинулись. Андрей несколько раз останавливался под предлогом осмотреть след на обочине или поправить ремень, хотя на самом деле ждал, пока перестанет темнеть в глазах. Признать слабость было трудно не из гордости: он просто не привык воспринимать собственное тело как источник тревоги и не умел правильно оценивать его предупреждения.
Лариса ждала его на крыльце, машинально сминая полотенце в руках. Обычно она встречала мужа какой-нибудь добродушной колкостью, однако теперь молча следила, как он поднимается по ступеням. Андрей заметил её взгляд и спросил, не случилось ли чего, но жена ответила почти шёпотом: «Это я хотела спросить у тебя». Он махнул рукой, сослался на духоту и прошёл в дом.
За столом стало хуже. Лариса поставила перед ним картофель и холодные огурцы, Андрей взял вилку, но кухня вдруг мягко качнулась, словно кто-то потянул за край скатерти вместе со всей комнатой. Он схватился за стол, пытаясь удержать равновесие, а к горлу поднялась резкая холодная тошнота.
— Андрей, что с тобой? — Лариса мгновенно оказалась рядом и положила ладонь ему на плечо.
— Сейчас отпустит, — выговорил он, хотя уже понимал, что не отпускает. В ушах появился тягучий гул, похожий на шум проводов перед дождём, лицо покрылось сероватой бледностью, а пальцы на краю стола заметно побелели. Впервые за много лет он не стал убеждать жену, что беспокоиться не о чем.
За тридцать лет совместной жизни Лариса привыкла считать здоровье мужа чем-то столь же надёжным, как стены их дома. Андрей почти не болел, никогда не просил подменить его на работе и даже серьёзные ушибы переносил с упрямым молчанием. Теперь она смотрела на него так, будто внезапно увидела глубокую трещину в прочной опоре, которую считала неразрушимой.
Местный фельдшер Павел Гнатенко приехал минут через двадцать. Невысокий аккуратный мужчина лет сорока пяти говорил негромко, двигался без суеты и держал медицинскую сумку собранной на случай любого ночного вызова. Он несколько раз измерил давление, послушал сердце, проверил живот и рефлексы, посветил маленьким фонариком в глаза, а затем сел на табурет и задумчиво постучал пальцами по колену.
— Павел, не молчи, — попросила Лариса, сразу заметив непривычный жест.
— Ничего опасного по осмотру не вижу. Давление повышено, но при такой жаре это бывает, сердце работает ровно, живот спокойный, — ответил он после паузы. На вопрос, почему Андрею настолько плохо, фельдшер смог лишь посоветовать наблюдать за ним и снова звонить, если к утру не станет легче.
Ночью состояние ухудшалось без резких приступов, и именно эта тихая постепенность пугала сильнее всего. Андрей лежал на спине, равнодушно смотрел в потолок, отвечал жене односложно и будто понемногу отдалялся от комнаты. Он отказался от еды, сделал два глотка воды и отвернулся к стене; рубаха на плечах промокла, хотя после заката в доме стало прохладно.
Лариса сидела возле кровати, держа его большую шершавую руку. За окном стрекотали кузнечики, где-то на краю деревни несколько раз залаяла собака и вдруг смолкла, а обычная летняя ночь продолжалась, ничего не зная о её страхе. Она вспоминала сломанные рёбра после падения дерева, давнее воспаление лёгких и понимала: тогда у беды было название, а значит, существовал и путь к спасению. Теперь рядом лежал живой человек, который дышал и слышал её, но с каждым часом словно уходил туда, куда невозможно было последовать.
За тридцать лет Лариса научилась угадывать настроение мужа по тому, как он ставит обувь у порога, снимает фуражку или молчит за ужином. Сейчас все привычные знаки исчезли: Андрей не сердился, не жаловался и не просил о помощи, а просто становился всё более далёким. Она перебирала пальцами мозоли на его ладони, как будто знакомая шероховатость могла удержать человека в комнате, и боялась отпустить руку даже на минуту.
На рассвете Лариса вышла в сени, прижала ладонь к прохладной дощатой стене и несколько минут собиралась с силами. Вернувшись, она взяла телефон и набрала номер сына. Максим ответил сонным голосом на третьем гудке, и она хотела спокойно перечислить симптомы, но вместо заготовленных объяснений произнесла только: «Приезжай. Отцу очень плохо». Лишь после этих слов она поняла, что голос всё-таки дрогнул…
