После этих слов в трубке повисла короткая тишина. Максим не стал задавать лишних вопросов: он слишком хорошо знал материнскую интонацию и услышал в ней то, чего Лариса не произнесла. «Уже выезжаю», — ответил он и положил телефон экраном вниз, будто тот мог сообщить ещё что-нибудь страшное.
Он жил с женой Оксаной в другой деревне, откуда обычная дорога занимала около сорока минут. Максим начал одеваться, почти не замечая, какие вещи бросает в сумку, и несколько раз возвращался за тем, что уже положил. Оксана вышла из кухни с полотенцем в руках; услышав только слова «мама звонила» и «отец», она сразу поняла всё, что требовалось.
В эти дни у них гостил Богдан Левченко, старый приятель Максима и врач с десятилетним стажем работы в большой городской больнице. Он рассчитывал провести отпуск с книгой на веранде, остывшим кофе и выключенным телефоном, но, увидев лицо хозяина дома, без сожаления отложил толстый роман. На просьбу осмотреть Андрея Богдан ответил коротко: «Дай две минуты, возьму сумку».
Дорога сначала шла вдоль поля, поникшего от зноя, затем ныряла в редкий сосняк и снова выходила к открытым местам. Максим вёл быстрее обычного и молчал. Он думал не о возможном исходе, не позволяя воображению приблизиться к нему, а об отце — о неторопливой походке, старой зелёной куртке и руках, способных одинаково осторожно перевязать раненую птицу и починить перекосившуюся калитку.
Такие люди тоже болеют, Максим это знал, но внутри упрямо сопротивлялся самой мысли. Андрей Степанович всегда казался частью привычного порядка: лес начинается за полем, вода поднимается из колодца, отец утром уходит на обход и вечером возвращается домой. Богдан видел напряжённые пальцы друга на руле и не пытался поддерживать его пустыми словами.
Сорок минут пути прежде казались Максиму почти отсутствием расстояния. Он мог приехать в любой выходной, позвонить вечером или перенести визит на следующую неделю, уверенный, что родители никуда не денутся и всё у них по-прежнему. Теперь каждый километр напоминал о разговорах, которые он откладывал, и о том, как легко близость измерить временем на дороге, но не заметить, насколько далеко от тебя на самом деле живут тревоги родных.
Они приехали около одиннадцати. Лариса ещё по звуку двигателя вышла к калитке, быстро обняла сына одной рукой и едва заметно покачала головой: улучшения не было. Максим вошёл в спальню и остановился на пороге, потому что лежавший перед ним человек одновременно был его отцом и казался его поблекшей тенью.
Черты остались прежними, знакомая залысина и тяжёлые ладони поверх одеяла тоже, однако из лица словно убрали краски. Андрей медленно повернул голову и попытался улыбнуться, но даже это простое движение далось ему с усилием. «Приехал», — прошептал он, и Максим, подавив дрожь в голосе, представил Богдана и сказал, что тот его осмотрит.
Врач провёл в спальне больше часа. Лариса тем временем поставила чайник и разлила кипяток по кружкам не потому, что хотела чаю, а чтобы занять руки. Они с Максимом сидели на кухне, смотрели на поднимавшийся пар и не сделали ни глотка.
Когда Богдан наконец вышел, его аккуратно застёгнутая сумка уже сама по себе казалась плохим знаком. Он сообщил, что давление умеренно повышено, сердце работает удовлетворительно, живот мягкий, рефлексы сохранены и при доступном домашнем осмотре никаких критических нарушений он не обнаружил. Анализы здесь провести было невозможно, но видимой причины для такого состояния не существовало.
— Тогда что с ним? — спросил Максим, ожидая продолжения.
Богдан потёр переносицу и впервые за всё время отвёл взгляд. Он видел похожее у тяжело переживших потрясение людей: тело могло оставаться относительно здоровым, а человек угасал, словно внутренне переставал держаться за жизнь. Но у Андрея не было известной им причины сдаться, поэтому врач честно признал: «Я не понимаю, почему он гаснет».
Для Богдана это признание было тяжелее любого неблагоприятного диагноза. Диагноз хотя бы задаёт последовательность действий: подтверждение, лечение, наблюдение, а здесь каждый нормальный показатель только усиливал ощущение беспомощности. Он снова мысленно прошёл весь осмотр, проверяя, не пропустил ли очевидное, и всякий раз возвращался к тому же выводу — перед ним человек, которому становится хуже вопреки данным, на которые врач привык опираться.
К вечеру Андрей начал бредить. Из тихого потока несвязных слов временами выступали отдельные образы: лес, кровь, след, волки и что-то белое. Максим сидел возле кровати, пытаясь сложить обрывки в смысл, а Лариса стояла у окна спиной к сыну и слишком тщательно прятала слёзы.
Когда он спросил, понимает ли она, о чём говорит отец, в её глазах мелькнуло короткое узнавание. Лариса почти сразу взяла себя в руки, сослалась на жар и сказала, что это обычный бред. Максим промолчал, но понял: мать знает больше, чем готова рассказать.
Позже они с Богданом вышли на крыльцо. Над тёмными крышами густо стояли звёзды, кузнечики стрекотали в траве, а из освещённой кухни было видно, как Лариса методично перемывает чистые кружки. На прямой вопрос, что теперь делать, врач долго смотрел в ночь, затем тихо признался: он использовал всё, что умел, и, возможно, здесь действительно нужен кто-то другой…
