— Конечно, — сказала Светлана. — Если бабушка будет соблюдать правила.
Она посмотрела мне прямо в глаза. В ее улыбке не было ничего теплого.
Когда я вернулась домой, меня трясло так, что ключ не попадал в замочную скважину. В квартире было темно. Я не стала включать свет. Села в прихожей на низкий табурет, где Артем обычно снимал ботинки, и уставилась на свои мокрые сапоги.
«Плохая мама».
«Вытащить из головы».
«Если решу, что можно, папа грустит».
Я достала телефон и набрала Андрея. Он ответил не сразу.
— Что еще?
— Что вы делаете с ребенком? — спросила я.
— Вы о чем?
— Не притворяйся. Он рассказал про ваши игры.
Пауза длилась секунды три.
— Ольга Петровна, — сказал он уже другим голосом, осторожным и холодным. — Я предупреждал: не лезьте в воспитание.
— Воспитание? Вы заставляете его судить мертвую мать!
— Мы помогаем ему отпустить травмирующий образ.
— Ты хоть слышишь себя?
— Я слышу, что вы снова устраиваете истерику. Именно поэтому я и ограничил общение.
У меня потемнело в глазах.
— Андрей, если ты не прекратишь, я пойду куда надо.
Он усмехнулся.
— Куда? В суд? В опеку? И что вы скажете? Что ребенок играет дома? Что взрослая женщина, которая была учителем младших классов пятнадцать лет назад, лучше знает, как воспитывать моего сына?
— Я скажу правду.
— Правда, — повторил он. — Вы со своей правдой Машу до чего довели? Она вас слушала, вот и нервничала постоянно.
Я резко встала.
— Не смей.
— А вы не смейте настраивать сына против меня и моей семьи. Еще один такой разговор — и воскресенья закончатся.
Он сбросил вызов.
Я стояла посреди темной прихожей с телефоном у уха и понимала, что одной злостью тут ничего не решить. Я могла кричать, проклинать, плакать — Андрей только закрутит гайки. Нужны были доказательства. Не мои слова против его слов. Не бабушкины слезы. Что-то твердое.
На следующий день я пошла в садик, где еще числился Артем. Воспитательница Наталья Сергеевна встретила меня настороженно. Раньше мы здоровались тепло, обсуждали поделки, простуды, утренники. Теперь она закрыла за собой дверь группы и вышла ко мне в коридор.
— Ольга Петровна, я не могу обсуждать ребенка без разрешения отца.
— Я понимаю. Но скажите хотя бы, как он? Он стал другим?
Она посмотрела на дверь, потом на меня. Под глазами у нее были усталые тени.
— Дети меняются после потери близких.
— Наташа, — я впервые назвала ее так, как Маша называла дома. — Пожалуйста. Я не прошу документов. Просто скажите, мне бить тревогу или я схожу с ума?
Воспитательница сжала папку с рисунками.
— Он стал тревожным. Рисует черным. На прошлой неделе порвал рисунок, потому что там была мама. Сказал, что «мамы нельзя оставлять, папе будет больно». Я предложила поговорить с психологом, но отец написал отказ от консультации в саду.
— Отказ?
— Да. Сказал, что они занимаются частно.
Я закрыла глаза. Светлана с ее «рекомендациями».
— А можно это как-то зафиксировать?
Наталья Сергеевна покачала головой.
— Я могу написать служебную записку заведующей, если будут основания. Но вам ее не дадут. Вы не законный представитель.
Законный представитель. Эти слова я услышала потом еще не раз, и каждый раз они били по одному месту.
Я вышла из садика и долго стояла у забора. На площадке дети лепили из влажного песка какие-то кривые башни. Один мальчик заплакал, потому что у него отняли лопатку, и воспитательница присела рядом, вытерла ему нос, обняла. Обычная детская беда, обычное утешение. А мой Артем учился дома отказываться от матери.
Вечером я позвонила Ирине. Она была Машиной подругой со школы, работала юристом в небольшой конторе возле рынка. После похорон она часто заходила ко мне, приносила еду, разбирала с нами документы, а потом как-то жизнь всех раскидала. У нее свои дети, работа, больная мать.
— Оля Петровна, приезжайте завтра, — сказала она, выслушав меня. — Только не звоните больше Андрею. И ничего ему не пишите.
— Почему?
