— Потому что он потом покажет ваши сообщения как доказательство, что вы агрессивная. Нам нужен холодный ум.
Холодный ум. У меня его не было. У меня было горячее, распухшее от страха сердце.
Ирина приняла меня в тесном кабинете с облезлым подоконником и стопкой папок на полу. На стене висел календарь с котятами, оставшийся, кажется, с прошлого года. Она поставила передо мной стакан воды.
— Ситуация сложная, — сказала она честно. — Родитель жив, прав не лишен, ребенок с ним. Бабушка может требовать порядок общения, но это долго. По поводу психологического давления — нужны факты. Не «он сказал», а заключения, свидетельства, переписка, записи, обращения.
— Записи?
— Разговоров, где вы участник, — уточнила она. — Скрыто записывать чужую квартиру — нельзя. Но если Артем сам рассказывает вам на прогулке, вы можете фиксировать разговор. Только не допрашивайте его. Не давите. Иначе это используют против вас.
Мне стало стыдно от одной мысли, что придется записывать внука.
— Он же ребенок.
— Поэтому аккуратно. Лучше всего — обратиться к детскому психологу официально. Но отец может не разрешить. Второй путь — опека. Они не решают все мгновенно, но проверку провести могут.
— Андрей сказал, что я истеричка.
Ирина устало усмехнулась.
— Конечно сказал. Это удобное слово.
Она достала чистый лист и начала писать.
— Первое: дневник встреч. Дата, время, что ребенок говорил, как выглядел. Второе: сохранять все сообщения. Третье: попросить садик фиксировать изменения поведения. Четвертое: заявление в опеку не с эмоциями, а с конкретикой. Пятое: иск о порядке общения, чтобы Андрей не мог отменять воскресенья по настроению.
— А ребенка можно защитить быстрее?
Ирина замолчала.
— Иногда можно. Но для этого нужны признаки угрозы. Физической или серьезной психологической. То, что вы рассказали, серьезно, но доказывать трудно.
Я уцепилась за край стола.
— Значит, пока они будут делать из моей дочери чудовище, я должна собирать бумажки?
— Вы должны не сорваться, — мягко сказала Ирина. — Иначе они выиграют.
Я вышла от нее с листком, сложенным вчетверо. Он лежал в кармане пальто, как камень.
В следующее воскресенье Андрей сам вывел Артема. Был гладко выбрит, в дорогой куртке, которую раньше никогда не мог себе позволить. В руках держал детский рюкзак.
— В рюкзаке вода и яблоко. Никаких кафе. Никаких разговоров о Светлане. Никаких разговоров о Маше. В пять ноль-ноль быть здесь.
— А если ребенок сам заговорит?
— Переводите тему.
— Его мать нельзя переводить в тему, Андрей.
Он наклонился ко мне ближе.
— Хотите это воскресенье последним сделать?
Я почувствовала запах его мятной жвачки и сдержалась. Вспомнила Ирину. Холодный ум.
— Пойдем, Артем.
В парке он был еще тише, чем в прошлый раз. Я купила ему горячий чай в киоске, хотя Андрей запретил кафе, и мы спрятались от ветра в беседке. Телефон лежал в кармане пальто с включенной записью. От этого мне было мерзко, но я понимала: иначе никто не поверит.
— Баба Оля, а ты маму помнишь маленькой? — вдруг спросил он.
— Конечно.
— Она тоже плохо себя вела?
— Как все дети. Иногда капризничала, иногда смеялась, иногда боялась темноты.
— А она правда хотела уехать от меня?
Я медленно повернулась к нему.
— Кто тебе это сказал?
Артем сжал стаканчик так, что крышка щелкнула.
— У нас была новая игра. «Чемодан». Света сказала, что мама собирала вещи, потому что хотела бросить папу и меня. А папа показал ее сумку.
— Какую сумку?
