— Красную. С колесиками. Там были мамины вещи. Платье синее, крем, книжка и деньги.
У меня пересохло во рту.
Красный чемодан я знала. Маша купила его за год до смерти, когда ездила на трехдневный семинар по работе. После аварии я не видела чемодан. Думала, он в квартире, среди вещей. Но почему Андрей показывает его ребенку как доказательство побега?
— А где он был?
— В кладовке. Света сказала, что нашла. Папа сначала не хотел показывать, а потом показал. Там еще письмо было.
Сердце застучало быстрее.
— Какое письмо?
— Мамино. Она написала, что устала.
— Ты читал?
— Нет. Света читала. Там было: «Я больше так не могу». И еще что-то про свободу.
Я вцепилась ногтями в ладонь. Да, Маша могла написать «я больше так не могу». Она писала мне похожее. Но кому? Когда? И что было дальше в письме?
— Бабушка, а если мама правда хотела уйти, значит, она меня не любила?
Он смотрел на меня так, будто от моего ответа зависело, можно ли ему дышать.
Я поставила свой стаканчик на лавку, повернулась всем телом и взяла его за плечи.
— Слушай меня. Взрослые могут устать друг от друга. Могут расставаться. Могут хотеть жить отдельно. Но это не значит, что они перестают любить ребенка. Твоя мама любила тебя больше всего на свете.
— А почему папа говорит другое?
— Потому что папе больно и он злится.
Я не знала, имею ли право так говорить. Но это было лучше, чем назвать Андрея лжецом при ребенке.
Артем долго молчал. Потом сунул руку в карман куртки и достал маленькую плоскую звездочку из золотистой фольги.
— Я ее не наклеил.
— Почему?
— Потому что Света сказала: «Если признаешь, что мама плохая, получишь три». А я одну взял и спрятал. Чтобы маме не так обидно было.
Он положил звездочку мне на ладонь. Она была мятая, с прилипшей ниткой от кармана. Я смотрела на эту крошечную блестящую вещицу и чувствовала, как во мне поднимается не крик, а что-то твердое. Не ярость даже. Решимость.
После прогулки Андрей внимательно посмотрел на Артема.
— Что делали?
— Гуляли.
— О чем говорили?
Мальчик побледнел.
— Про птиц.
Андрей перевел взгляд на меня.
— Про птиц?
— Да, — сказала я. — Вороны у мусорки подрались.
Он не поверил, но придраться было не к чему.
Дома я слушала запись три раза. На четвертом меня стошнило в раковину. Потом я умылась холодной водой, села за стол и открыла тетрадь. Написала дату. Время. Слова Артема. Описала звездочку и положила ее в маленький пакет из-под пуговиц.
Через два дня я подала заявление в опеку. Женщина за столом, полная, в вязаном жилете, читала медленно, двигая губами. Потом подняла глаза:
— Вы бабушка?
— Да.
— Отец ограничивает общение?
— Да. Но главное не это.
Она вздохнула. Видно было, что таких бабушек у нее много. С плачем, с жалобами, с семейными войнами, где каждый считает себя правым.
— Вы понимаете, что мы не можем прийти и забрать ребенка по вашему заявлению?
— Я не прошу забрать. Я прошу проверить.
— Аудиозапись есть?
