Метель к вечеру разошлась так, будто решила засыпать весь старый район до самых крыш. Снег летел боком, хлестал по стеклам, ложился на дороги плотными белыми валами, и даже фары машины не сразу прорезали эту мутную, колючую пелену. Олеся Мироновна, фельдшер выездной бригады, вернулась с очередного вызова усталой до дрожи в пальцах. Она сняла мокрую куртку, встряхнула с плеч снежную крошку и на минуту присела на край стула, не снимая сапог.
День тянулся тяжело: то давление у пожилого мужчины, то приступ у сердечной больной, то капризный пациент, уверенный, что врач должен угадывать его жалобы без слов. Олесе хотелось совсем немного — тишины, горячего чая и хотя бы десяти минут, чтобы перестали гудеть ноги. Она уже потянулась к чайнику, когда в дверях показалась дежурная медсестра.
— Олеся Мироновна, ещё вызов, — виновато сказала Галя. — Ребёнок. Семь лет. Температура высокая, кашель, насморк. Звонила бабушка, чуть не плакала в трубку. Говорит, в такую погоду сама его никуда не довезёт.
Олеся закрыла глаза всего на секунду и тут же поднялась. Усталость усталостью, а детская температура не ждёт удобного момента.
— Поняла. Степану скажи, пусть заводит машину. Сейчас выезжаем.
Старая пятиэтажка встретила её темным подъездом, запахом сырости и облупившейся краской на стенах. Входная дверь квартиры была потёртая, с царапинами возле замка и стареньким ковриком у порога. Олеся позвонила, потом негромко постучала. За дверью что-то зашаркало, кто-то долго возился с задвижкой, и наконец на пороге появилась пожилая женщина. Она опиралась на палку, заметно припадая на одну ногу, и смотрела на фельдшера так, будто перед ней стояло спасение.
— Проходите, доченька, проходите, — торопливо заговорила она. — Я уж извелась вся. Назарчик мой горит, как уголёк. Неделю покашливал, я ему и питьё тёплое давала, и укрывала, а ночью совсем плохо стало. Температура поднялась и никак не сбивается.
Комната, куда провели Олесю, была бедная, но прибранная. На стенах местами отходили старые обои, пол поскрипывал, возле окна стоял шаткий стул, а на продавленном диванчике лежал худенький мальчик, укрытый одеялом почти до подбородка. Лицо у него было красное от жара, ресницы влажные, но глаза — большие, ясные, голубоватые — смотрели внимательно и немного испуганно.
Олеся присела рядом, убрала со лба мальчика прилипший завиток.
— Ну здравствуй, герой. Меня зовут Олеся Мироновна. Сейчас посмотрим, что за беда к тебе привязалась. Как тебя звать?
— Назар Савчук, — хрипло ответил мальчик. — Мне семь. Только вы мне укол не делайте, ладно? Я уколов очень боюсь.
Олеся улыбнулась, достала фонендоскоп и согрела металлическую часть в ладони.
— Я сначала послушаю, как ты дышишь. А ты мне помогай: медленно вдохнул, медленно выдохнул. Вот так. Молодец.
Она осмотрела горло, измерила температуру, послушала спину и грудь. Дыхание было жестким, кашель уходил глубже, чем хотелось бы. Пожилая женщина стояла рядом, теребила край платка и всё ждала приговора.
— Похоже на острый бронхит, — сказала Олеся. — Сейчас нужно сбить температуру. Я сделаю жаропонижающий укол, потом выпишу препараты от кашля и лекарство, которое надо будет принимать строго по схеме. Но обязательно покажите его детскому врачу и сдайте анализы. Слышите? Не запускайте.
— Конечно, конечно, — закивала бабушка. — Я только очки возьму, а то без них ничего не прочитаю.
Она вышла в соседнюю комнату, а Назар, увидев шприц, сразу сжался под одеялом.
— Я же сказал, не буду! — губы у него задрожали. — Очень больно будет?
— А давай договоримся, — мягко предложила Олеся. — Я тебе загадку, а ты думаешь над ответом. Пока будешь думать, всё уже закончится.
Мальчик недоверчиво посмотрел на неё, но любопытство взяло верх.
— Какую загадку?
Олеся чуть наклонилась к нему и произнесла:
— Он узоры пишет ловко, только кисточки не держит. Зубов нет, а за щёки щиплет так, что сразу веришь. Кто это?
Назар перестал всхлипывать и задумался. Олеся быстро сделала укол, почти незаметно. Она была уверена, что мальчик не отгадает: эту загадку когда-то придумали двое детей, и больше, казалось, её не мог знать никто на свете.
Но из дверей вдруг послышался голос бабушки:
— Это мороз, верно?
Олеся подняла голову так резко, что чуть не уронила ампулу.
— Бабушка угадала! — обрадовался Назар. — Загадайте ещё!
Внутри у Олеси что-то дрогнуло, но она решила, что совпадение возможно. Тогда она вспомнила другую старую загадку, ещё более личную, почти забытую.
— Ладно. Попробуйте такую. Сожмёшь её в ладони крепко — всё равно уйдёт меж пальцев. Не крикнет, не оглянется, только след мокрый останется. Что это?
Бабушка вернулась к дивану, надела очки и спокойно сказала:
— Вода это. Куда ж ей деваться?
Олеся почувствовала, как по спине прошёл холодок, совсем не похожий на уличный мороз. Эти слова не могли случайно оказаться в этой бедной комнате, у чужой старушки и больного мальчика. Слишком глубоко они лежали в её памяти, слишком крепко были связаны с одним человеком.
— Простите, — тихо сказала она, стараясь говорить ровно. — А откуда вы знаете эти загадки? Их ведь нигде не печатали. Мы с одним другом в детстве сами их придумывали.
Пожилая женщина удивилась её волнению.
— Да я у одного знахаря недавно была. Суставы мои совсем одолели, вот и ездила к нему за город. Он добрый старик, разговорчивый. Пока травы собирал, развлекал меня всякими загадками. Может, от него и слышала. Хотите, адрес дам?
Олеся кивнула. Температура у Назара начала понемногу снижаться, дыхание стало спокойнее. Она ещё раз объяснила бабушке, как давать лекарства, записала рекомендации, собрала чемоданчик и вышла на улицу уже совсем другой. Снег бил в лицо, водитель что-то ворчал о заносах, а Олеся сидела молча, сжимая в кармане бумажку с адресом. В голове поднимались давние голоса, запах речной травы, скрип калитки у соседского дома и смех мальчишки, которого она когда-то любила сильнее всего на свете…
