Олеся выросла в небольшом посёлке, где все знали друг друга по именам, где новости разлетались быстрее ветра, а чужая беда редко оставалась чужой. Дом у них был небогатый, с низким крыльцом и вечным запахом лекарств: мать, София Андреевна, работала в местном медпункте и часто приносила домой то бинты, то пузырьки, то чужую усталость в глазах. Она была тихая, терпеливая, мягкая женщина, привыкшая говорить вполголоса и заранее извиняться даже за то, в чём не была виновата.
Отец Олеси, Мирон, когда был трезв, мог казаться почти обычным человеком. Он даже улыбался иногда, приносил из магазина хлеб, спрашивал, как дела в школе. Но стоило ему выпить, и дом превращался в место, где страшно было дышать. Мирон начинал кричать, швырял вещи, придирался к каждому слову, к каждой крошке на столе. Его голос становился грубым, чужим, и Олеся с детства знала: если отец хлопнул дверью и пошёл неровной походкой по комнате, нужно быть готовой бежать.
— Сидите тут на моей шее! — орал он, стуча кулаком по столу. — Думаете, я не вижу? А ну сюда иди, мелкая! Дневник покажи. Сейчас разберёмся, чему тебя там учат!
Олеся училась отлично. Плохих отметок у неё почти не бывало. Но это не спасало: пьяный отец всё равно находил повод. Не так написала, не так посмотрела, слишком тихо ответила, слишком громко закрыла тетрадь. В такие вечера София Андреевна хватала дочь за руку, накидывала на неё пальто, и они почти бегом перебирались к соседу — деду Миките.
Дед Микита жил через один двор со своим внуком Тарасом. Родители мальчика погибли, когда он был ещё совсем маленьким, и старик поднимал его один. В доме у деда всегда пахло печёным картофелем, сухими травами и древесной стружкой. Там было тесно, старомодно, но спокойно. Никто не кричал, никто не хватался за ремень, никто не заставлял ребёнка вздрагивать от каждого звука.
Олеся часто плакала у матери на коленях.
— Мамочка, уйдём от него, — шептала она. — Он же нас ненавидит. Я боюсь возвращаться домой.
София Андреевна гладила её по волосам, сама едва сдерживая слёзы.
— Не говори так, Лесенька. Он не всегда был таким. Раньше добрый был, ласковый. Просто болезнь эта его губит. Завтра проспится, поговорю с ним. Он обещал, что бросит.
Утром Мирон действительно становился другим. Он виновато ходил по кухне, просил прощения, клялся, что больше никогда не возьмёт в рот спиртного. София Андреевна верила, потому что очень хотела верить. Олеся молчала. Она уже знала: через несколько дней всё начнётся снова.
Из-за этих вечных побегов она почти выросла в доме деда Микиты. А рядом всегда был Тарас. Он был худощавым, светлоглазым, быстрым на выдумки мальчишкой. Любил книжки, мастерил из щепок кораблики, придумывал истории про лесных духов, а ещё обожал загадки. Он сочинял их на ходу, иногда смешные, иногда странные, иногда такие складные, что Олеся хохотала до икоты.
Они придумали свой тайный язык, свои знаки, свои места. У реки была ива, под которой они прятали записки. На чердаке у деда — коробка с «сокровищами»: стеклянные шарики, старый ключ, ржавая пряжка и перо какой-то большой птицы. В школе они сидели за одной партой, делили яблоки пополам и знали друг о друге больше, чем кто-либо ещё. Одноклассники дразнили их братом и сестрой, а они только переглядывались: никто не понимал, что между ними было нечто гораздо крепче обычной дружбы.
К старшим классам всё незаметно изменилось. Олеся вытянулась, стала стройной, красивой, с густыми волосами и тихой внимательной улыбкой. Тарас тоже уже не был тем мальчишкой с ободранными коленками. Он часами занимался на турнике во дворе, окреп, расправил плечи и всё чаще смотрел на Олесю так, что у неё перехватывало дыхание.
Однажды он проводил её до калитки и, вместо привычной шутки, вдруг сказал:
— Лесь, ты знаешь, ты мне давно уже не просто подруга.
Она тогда ничего не ответила, только опустила глаза. Но в груди у неё стало горячо и тревожно. Она и сама давно чувствовала: Тарас был для неё домом, защитой, детством, тайной и первой любовью сразу. Просто признаться в этом вслух было страшно, словно одно слово могло разрушить хрупкое счастье…
