У родителей Богдана всё происходило с такой повторяемостью, что со временем это перестало походить на случайность. Я приезжала к ним на семейный обед, который считался обязательным, занимала привычное место за длинным столом, пробовала блюдо, которое с особой заботой пододвигали именно ко мне, а затем будто исчезала из собственной жизни. Это не было похоже на обычный сон после сытной еды. Я не дремала, не видела обрывков сновидений, не чувствовала тяжести одеяла или запаха комнаты. Я падала куда-то в глухую, плотную темноту, где не существовало ни времени, ни мыслей, ни даже моего тела.
Когда спустя несколько часов сознание возвращалось, я каждый раз чувствовала себя так, словно меня вытащили не из сна, а из ледяной воды. Во рту было сухо, виски ломило, мысли путались и двигались медленно, как будто кто-то налил в голову мутного сиропа. И вместе с этим приходило другое ощущение — неприятное, липкое, почти животное. Пока меня не было, рядом что-то происходило. Что-то такое, о чем мне не рассказывали. Что-то, что я, по их мнению, не должна была знать.
Поначалу я сама же себя останавливала. Говорила себе: не драматизируй. Ты устала. У тебя напряженная работа. У тебя недосып. Весна, давление, нервы, бесконечные отчеты, кофе вместо нормальной еды. Я придумывала объяснения одно за другим и держалась за них, как за стену в темной комнате. Но однажды я оставила включенной скрытую запись, а потом ночью заперлась в ванной, нажала воспроизведение и почти сразу услышала тихий мужской голос.
После этих слов моя прежняя жизнь закончилась.
Меня зовут Ярина. Тогда мне было двадцать семь. Я работала аудитором в консалтинговой компании, где каждый день складывался из цифр, таблиц, отчетов, дедлайнов и чужих ошибок, которые нужно было обнаружить раньше, чем они успеют превратиться в чужие проблемы. В сезон годовой отчетности я почти переставала существовать вне работы. Возвращалась домой поздно, когда соседние офисные окна уже гасли, ела рядом с ноутбуком, просыпалась с мыслью о недостающих документах и засыпала, прокручивая в голове незакрытые проверки.
Богдан был моим мужем три года. Он работал со строительными проектами: ездил на площадки, разговаривал с прорабами, спорил с подрядчиками, считал сметы, ругался из-за задержек и возвращался домой с запахом мокрой куртки, бетона, пыли и салона машины. Его отец, Роман Данилович Коваленко, занимал важное положение в строительной администрации. Это был мужчина, которому не требовалось кричать, чтобы его слушали. Он говорил негромко, неторопливо, с тяжелой уверенностью человека, привыкшего, что окружающие подстраиваются под его паузы и решения.
Оксана Васильевна, мать Богдана, когда-то преподавала химию старшеклассникам. После ухода из школы она словно полностью переселилась в дом, в грядки, в цветники, в банки с заготовками, в бесконечные травяные настои и разговоры с соседками у калитки. Стол она накрывала так, будто даже простой обед должен был стать семейным праздником. В их доме всегда пахло зеленью, свежим хлебом, жареным луком, горячими специями и чем-то сушеным, аптечным, травяным. Она встречала меня мягко, называла ласково, поправляла салфетку возле моей тарелки, приносила чай в любимой чашке. В первые месяцы брака я почти верила, что меня действительно приняли.
С самого начала у родителей Богдана было правило, которое никто не произносил как правило, но нарушить его было невозможно. Каждое второе воскресенье месяца мы должны были приезжать к ним на дачу. Не имело значения, сколько у меня работы, насколько вымотан Богдан, какие планы мы строили заранее и хотела ли я просто остаться дома в тишине. Это называли традицией. А в доме Романа Даниловича традиции не обсуждали — им подчинялись.
Три года мы ездили туда без пропусков. Я привыкла к большой гостиной, к тяжелому деревянному столу, к разговорам Романа Даниловича о стройках, подрядчиках и людях, которые, по его словам, «не понимают, как делаются серьезные дела». Привыкла к тому, что Оксана Васильевна то исчезала на кухне, то возвращалась с новой тарелкой и обязательно ставила что-нибудь поближе ко мне. Богдан сидел рядом, иногда незаметно касался моей руки, подливал чай, наклонялся и шептал что-нибудь смешное о гостях, если они были. Я старалась воспринимать всё это как обычную семейную близость — немного давящую, слишком обязательную, но всё-таки родственную.
Первый странный обед случился ранней весной…
