Оксана стояла у кухонного стола и смотрела, как на медовом корже медленно густеет тёплая карамельная прослойка. За окном был ясный день: холодный свет падал на чистое стекло, дробился на блестящих ручках шкафчиков и ложился на поверхность стола тонкими золотыми полосами. В квартире пахло мёдом, корицей, сливочным кремом и чем-то домашним, почти забытым, от чего у неё каждый раз сжималось горло.
Завтра должна была приехать мама.
Впервые за два года.
От одной этой мысли Оксана то и дело улыбалась, будто ловила себя на тайной радости. Она достала из комода свою лучшую льняную скатерть с вышитыми синими цветами. Когда-то они с мамой вместе выбирали её на ярмарке перед тем, как Оксана переехала в этот город к Назару. Скатерть пролежала почти нетронутой, береглась для особого случая, и вот этот случай наконец наступил.
Она хотела, чтобы всё было красиво. Не богато, не показно, а именно по-домашнему: чисто, тепло, вкусно. Хотела, чтобы мама вошла и сразу поняла: у её дочери есть свой угол, свой стол, свой запах выпечки по утрам, своя тихая устроенность. Хотела, чтобы Надежда Павловна не заметила ничего лишнего — ни тени усталости в глазах дочери, ни того напряжения, которое давно поселилось между стенами этой квартиры.
Оксана провела ладонью по гладкой столешнице. Кухню они покупали на её сбережения. Несколько лет она откладывала деньги с заказов и смен в кондитерской, отказывала себе в платьях, в отдыхе, в лишнем такси после поздней работы. Назар тогда смеялся и называл её накопления приданым. Оксана не спорила. Квартира принадлежала ему — досталась от бабушки, зато всё, что делало её похожей на дом, появилось благодаря ей.
Она сама переклеивала обои в комнате, сама выбирала спокойный тёплый оттенок, сама шила занавески по ночам, когда Назар уже спал. На подоконниках стояли герани — мамины любимые цветы. В прихожей висело зеркало в деревянной раме, которое Оксана нашла на распродаже и потом долго оттирала от старого лака. Каждый предмет здесь был связан с её руками, её временем, её надеждой.
Входная дверь хлопнула резко, будто кто-то ударил по стене. Оксана вздрогнула.
Назар вернулся с работы. Он вошёл на кухню, бросил ключи рядом с блюдом, на котором остывал медовик, и поморщился.
— Опять сладкое? — сказал он, даже не поздоровавшись. — Весь дом у тебя липкий. То мука, то сахар, то эти кремы.
— Это медовик, — мягко ответила Оксана. — Ты же любишь. Я к маминому приезду испекла.
— Помню я, что она приезжает, — буркнул Назар и открыл холодильник.
Он достал бутылку пива, открыл, сделал несколько глотков прямо из горлышка. Оксана заметила, как у него на лице появилась знакомая складка: та самая, упрямая и недовольная, из-за которой все разговоры становились заранее проигранными.
— Во сколько её ждать?
— Автобус утром. Примерно к десяти она будет на вокзале. Я съезжу встречу.
— Понятно.
Он поставил бутылку на стол и уставился куда-то мимо неё. Радость, которую Оксана весь день бережно носила внутри, начала съёживаться, словно от сквозняка.
— Назар, что не так?
— А что должно быть так? — Он посмотрел на неё с раздражённым удивлением. — Твоя мать едет к нам на неделю. На целую неделю, Оксана. У нас не особняк, если ты забыла. Где она жить будет?
— Мы же обсуждали. В комнате на диване. Я уже постелила свежее бельё.
— На диване, — повторил он с издёвкой. — Значит, я в собственной квартире должен буду ходить шёпотом, потому что там спит твоя мама? Телевизор вечером не включи, друзей не позови, на диван не ляг. Замечательно придумала.
— Она просто хочет меня увидеть. Мы два года не виделись. Мама никому не помешает.
— Мне она мешает уже одним своим видом, — отрезал Назар. — Приезжает и смотрит так, будто я у неё дочь украл и в подвал посадил. Сидит, молчит, вздыхает. Я это всё уже видел.
Оксана опустила глаза. В его словах была доля правды, и оттого становилось ещё больнее. Надежда Павловна действительно смотрела на Назара с тревогой. Она была слишком деликатной, чтобы прямо вмешиваться в семейную жизнь дочери, но всё замечала: как Назар разговаривает с Оксаной, как отмахивается от её просьб, как сидит перед телевизором с бутылкой, пока она убирает со стола. Мама молчала, но её молчание было тяжелее упрёков.
В кармане Назара зазвонил телефон. Он взглянул на экран, и лицо его мгновенно изменилось: раздражение растаяло, голос стал мягким, почти ласковым.
— Да, мам, привет. Дома уже. Нет, не занята она, готовит там что-то.
Он вышел в коридор, но говорил достаточно громко, чтобы Оксана слышала обрывки фраз.
— Да, завтра приезжает. На неделю, ага. Сам не рад, но что теперь… Ну конечно, приезжай, когда захочешь. Ты же знаешь, это твой дом тоже.
Когда он вернулся, в его лице появилась уверенность, которой минуту назад не было. Будто разговор с матерью придал ему право быть грубее.
— Мама в воскресенье заедет, — сообщил он. — Сказала, пирожков привезёт.
— Назар, но у нас уже будет моя мама.
— И что? Поместимся. Моя мать не из тех, кто строит из себя королеву. Может и на раскладушке переночевать, если надо.
Он посмотрел на неё так выразительно, что Оксана почувствовала, как внутри поднимается обида. Но она промолчала. Назар забрал бутылку и ушёл в комнату, оставив её одну среди запаха мёда и корицы. Только теперь этот запах уже не казался праздничным. В нём появилась липкая горечь, как в пережжённом сахаре.
Оксана подошла к окну. Вечер постепенно накрывал город, окна соседних домов загорались одно за другим. Там, за стеклом, у людей шла своя жизнь: кто-то возвращался с работы, кто-то ставил чайник, кто-то ругался из-за мелочей и мирился через пять минут. А здесь, в её кухне, над аккуратно разрезанным медовиком уже сгущалось предчувствие большой беды.
Она прижалась лбом к холодному стеклу и сказала себе, что выдержит. Ради мамы выдержит. Улыбнётся, накроет стол, сгладит острые углы, не позволит никому испортить эту неделю. Но под этими словами шевелился страх: Оксана боялась не криков и даже не унижений. Она боялась, что в предстоящей домашней войне окончательно погибнет всё, что она ещё называла браком…
