Олеся вернулась домой в половине восьмого вечера. Ключ в замке провернулся туго, с коротким металлическим щелчком, и этот звук показался ей почему-то особенно громким. Из гостиной тут же ударил привычный шум телевизора: очередная мелодрама, которую Мирослава Даниловна смотрела почти каждый вечер, сменялась рекламными вставками и протяжными голосами актеров. В квартире стоял запах ужина, но не живой, теплый, дразнящий, а уже тяжелый, осевший на стенах, смешанный с кисловатой нотой остывшего масла и застывшего жира.
Она закрыла за собой дверь и на секунду задержалась в прихожей. Ноги гудели после смены, каблук натер пятку до жгучей боли, плечо ломило от тяжелой сумки. Олеся наклонилась, чтобы снять туфли, и увидела возле обувного шкафа аккуратную шеренгу домашних тапочек. Степана Кирилловича, Мирославы Даниловны, Богдана и Марьяны. Четыре пары стояли так, будто их выстроили специально, ровно, на виду. Ее тапочки лежали в дальнем углу, почти под тумбой, серые от тонкой пыли. Их давно никто не двигал.
Когда-то, в первые недели после свадьбы, она каждый вечер сама ставила свою пару рядом с тапочками Богдана. Ей казалось, что это смешная, но нежная мелочь: две пары возле двери, как маленький знак их общей жизни. Потом ее тапочки все чаще оказывались сдвинутыми, зажатыми между коробкой и стеной, забытыми за чужой обувью. Она перестала поправлять их. Сначала из усталости, потом из упрямого нежелания замечать, как даже в прихожей для нее не остается места.
Теперь этот угол говорил больше любых слов. Дом будто заранее объяснял ей порядок вещей: здесь есть свои, для них все ровно и удобно; есть она — пришедшая позже, сдвинутая в сторону, покрытая пылью чужого равнодушия…
