Он держал автомобиль примерно в половине квартала от остановки и погасил фары. Под фонарём стояла Ольга. Пакеты были у её ног, и женщина ожидала автобус с тем же терпением, с каким прежде выслушивала обвинения. Андрею было непривычно прятаться за рулём. Обычно его возил водитель; для дальних поездок существовал первый класс, для деловых вопросов — кабинет. А теперь он сам выслеживал свою работницу.
Надпись с рисунка не выходила из головы. Он повторял её мысленно, пытаясь соотнести с предметами, увиденными на столике. Автобус подъехал с грохотом и скрипом тормозов. Ольга поднялась в салон, отсчитала монеты и села сзади у окна. Андрей пропустил вперёд две машины, затем двинулся следом.
Дорога оказалась длиннее, чем он ожидал. Сначала за окнами тянулись широкие проспекты, ухоженные сады, ровные фасады. Потом света стало меньше. Асфальт пошёл выбоинами, дома теснились друг к другу, со стен отслаивалась краска. Вместо декоративных фонарей над улицами висели спутанные провода. У дороги спали собаки, которых никто не прогонял.
Андрей знал этот город с другой высоты: из гостиничных окон, с собственной террасы, из-за автомобильного стекла на привычных маршрутах. Он не думал о том, как близко от его особняка начинается жизнь без красивых фасадов. Сейчас нельзя было отвернуться к деловым бумагам или распорядиться ехать быстрее. Чтобы не потерять Ольгу, приходилось смотреть.
Город менялся не сразу. Один хорошо освещённый участок сменялся тёмным, за очередным поворотом дома теснились всё ближе друг к другу. Андрей продолжал держаться за автобусом, а привычные ориентиры постепенно исчезали. Его удивляло собственное незнание: Ольга ездила здесь постоянно, тогда как для него дорога только сейчас обретала продолжение за пределами знакомых кварталов. Всё это существовало рядом, пока он жил так, будто город заканчивался там, где кончались его дела.
Автобус несколько раз останавливался. На одной из остановок домработница вышла, и Андрей резко притормозил. У закрытого заведения, прижавшись к стене, сидел старик. Картон кое-как защищал его от холода. Потрескавшиеся руки лежали неподвижно, взгляд был пустым. Прохожие огибали его с той лёгкостью, с какой обходят неудобно поставленный ящик.
Ольга присела рядом. Из пакета достала хлеб и немного фруктов, вложила всё в старческие ладони. Андрей опустил стекло, сам не заметив этого движения, и услышал:
— Понемногу ешьте, не торопитесь. Если Бог даст, завтра ещё принесу.
Старик прижал хлеб к себе. Он только кивнул, не сумев поблагодарить словами, и этого кивка оказалось достаточно, чтобы Андрей почувствовал, как сдавило горло. Ольга несла еду неизвестно кому через полгорода, но всё же отдала часть человеку, которому было ещё хуже. Она не знала, что за ней наблюдают. Никто не должен был похвалить её за этот поступок.
В старческих руках хлеб перестал выглядеть ненужным. Андрей видел пальцы, бережно сжавшие его, и не мог отделаться от воспоминания о собственном движении: как он трогал свёртки, разыскивая под ними украденные вещи. Один человек прижимал к себе то, от чего другой хотел поскорее отнять руку. Ольга оказалась между ними, просто передав еду туда, где она была нужна. И ничего необыкновенного в своём поступке она, похоже, не видела.
— Что же вы за человек такой? — выговорил Андрей, обращаясь скорее к себе.
Она села в следующий автобус, и он опять поехал следом. Грунтовые улицы сменили разбитый асфальт. Потянулись неоштукатуренные стены, крыши из листового железа. Теперь уже люди смотрели на его машину: кто с насторожённостью, кто с нескрываемым любопытством. Несколько парней у перекрёстка проводили её взглядами. Андрей впервые так остро ощутил, насколько заметным может быть богатство и как мало уверенности оно даёт на незнакомой улице.
Конечную обозначал ржавый знак. Ни навеса, ни скамьи рядом не было. Ольга вышла, а Андрей поставил автомобиль в стороне, подальше от света. Продолжать слежку за рулём здесь было бессмысленно: такую машину невозможно не заметить. Он помедлил, затем открыл дверцу.
Дорогие туфли сразу погрузились во влажную землю. Андрей пошёл пешком, держась стен и стараясь не выходить на освещённые места. Впереди шла всё та же женщина с пакетами, но её походка стала свободнее. Здесь ей не приходилось исчезать из чужого поля зрения. Из дверей с ней здоровались, называли по имени, узнавали ещё издалека.
— Добрый вечер, Ольга! — окликнула женщина, развешивавшая бельё при свече.
— Добрый вечер. Как ваш малыш, кашель не мучает?
Босой мальчуган подбежал с радостным криком: «Тётя Оля!» Она взъерошила ему волосы. Андрей никогда не видел такого выражения на её лице в особняке. Там оно было терпеливым, сдержанным. Здесь тепло не приходилось прятать, и люди отвечали на него так естественно, будто другого отношения к Ольге не существовало.
Он остановился за стеной, давая ей отойти. У себя дома Андрей допрашивал эту женщину при свидетелях. На этих улицах её приходу радовались. От разницы между двумя картинами становилось стыдно сильнее, чем от её прямых слов в вестибюле.
Ольга свернула на узкую тропу между покосившимися заборами. Андрей осторожно двинулся за ней. Пахло мокрой землёй, дровяным дымом, простой едой с чьей-то плиты. Этот запах внезапно показался знакомым. Само место он не узнавал, но что-то неуловимое в воздухе отозвалось болезненным чувством, происхождения которого он не понимал. Вспомнить, где он уже чувствовал подобное, Андрей не смог.
В конце тропы стоял дом побольше соседних. Его латали всем, что находилось: блоками, досками, жестью, кусками пластика. Ржавые металлические ворота оставались приоткрытыми. Через щели пробивался свет свечей. Ольга остановилась у входа, и изнутри сразу донёсся тонкий голос:
— Тётя Оля пришла! Она еду принесла!
Застучали быстрые шаги, зазвучали другие голоса. Их было много. Андрей замер в темноте, не доходя до ворот. Он ожидал увидеть бедное жильё, тех, кто нуждается в помощи, но эта внезапная детская радость застала его врасплох. Осторожно приблизившись к стене, он нашёл щель между блоками и заглянул внутрь…
