Осколки разлетелись по паркету с коротким сухим звоном. Ещё мгновение назад на краю кухонного острова стояла бабушкина хрустальная салатница — единственная вещь, которую Оксана Савченко сохранила из прежнего дома. Теперь каблук Богдана Леонидовича медленно вдавливал её гранёное дно в пол.
— Восемьдесят миллионов, — выговорил он, и его привычный уверенный бас сорвался на визг. — Столько мы потеряли из-за трёх страниц, которые ты поленилась прочесть. Трёх страниц, Оксана!
Он с силой толкнул тяжёлое кресло. Дубовая ножка оставила на полу длинную царапину, но Богдан даже не взглянул вниз. Вторую ночь он не спал, глушил усталость крепким алкоголем и безуспешно пытался удержать оказавшийся под угрозой подряд, а теперь искал того, на кого можно было переложить вину за провал.
Оксана стояла напротив, прижав ладони к холодному камню столешницы. Она смотрела на блестящую россыпь под его ботинками и прекрасно понимала: салатницу он выбрал не случайно. Муж всегда безошибочно находил то, что было ей дорого, когда хотел причинить боль.
— Приложение составлял Кирилл, — произнесла она без дрожи. — Я предлагала передать бумаги юристам до твоего отъезда. Ты ответил, что главный бухгалтер не ошибается и никто не смеет проверять его расчёты.
— Не впутывай Кирилла! — Богдан обогнул остров и остановился так близко, что Оксана почувствовала запах алкоголя, табака и едкого пота. — Ты была дома. Видела, что я собираюсь в дорогу. От тебя требовалось одно: просмотреть итоговую смету, пока я складывал вещи.
Он шумно втянул воздух и склонился над ней. На правом виске вздулась синяя жилка. За шестнадцать лет Оксана научилась замечать, как та начинала пульсировать ещё до того, как менялся голос мужа: тогда нужно было замолчать, опустить глаза и сделаться как можно незаметнее.
— Чем ты была занята? — продолжал он. — Пыль гоняла по дому? Выбирала новые занавески? Я сутками спасаю компанию, а ты не способна справиться с пустяком.
Прежде привычный страх уже растёкся бы по телу и заставил её оправдываться. На этот раз внутри произошло нечто другое: будто давно смещённый сустав наконец вернулся на место. Боль осталась, зато исчезла беспомощность, а вместе с ней пришла ясность.
Оксана убрала руки со столешницы и выпрямилась.
— Ты не вправе превращать меня в бесплатного сотрудника своей компании, Богдан. В этом доме я должна была быть супругой, но давно перестала ею быть.
Он замер. В его представлении эта сцена должна была развиваться иначе: слёзы, торопливые объяснения, обещание всё исправить и просьба прекратить ссору. Спокойный голос Оксаны разрушил привычный порядок, в котором только он решал, когда наказывать и когда прощать.
— Супругой? — Он усмехнулся, но усмешка вышла дёрганой. — В браке от человека должна быть польза. А ты шестнадцать лет висела на мне мёртвым грузом. Я вытащил тебя с окраины, одел, ввёл в приличное общество, а рядом получил безвольную тень.
Он перечислял свои заслуги, всё сильнее распаляясь. Оксана слышала те же слова десятки раз, только раньше каждое из них попадало в больное место. Теперь оскорбления скользили мимо, потому что решение уже было принято.
Годами она подстраивала под его настроение собственную жизнь: училась по звуку шагов определять, можно ли заговорить, заранее убирала с виду дорогие сердцу вещи, составляла фразы так, чтобы в них нельзя было услышать возражение. Богдан принимал эту осторожность за слабость и со временем перестал замечать, сколько сил требовалось жене, чтобы сохранять внешнее спокойствие. Теперь прежний навык впервые работал не на него. Оксана контролировала дыхание и голос потому, что хотела уйти, а не потому, что боялась рассердить мужа.
— Сделка с Марченко не состоялась бы независимо от сметы, — сказала она. — У него давно есть свои подрядчики. Ты решил перехватить чужой контракт и не рассчитал силы.
Лицо Богдана налилось густой краской. Несколько секунд он молчал, а затем указал на коридор.
— Убирайся. Через час тебя здесь быть не должно. Возьмёшь только то, с чем когда-то явилась. Украшения, часы, банковские карты и ключи от машины оставишь на столе.
— Хорошо.
Оксана повернулась и пошла к гардеробной, не ускоряя шага. За спиной послышалось раздражённое:
— Что значит «хорошо»? Ты думаешь, я пугаю? Я перекрою тебе доступ ко всем счетам. Без моих денег ты и недели не протянешь. Окажешься на улице и там пропадёшь, а просить о помощи будет некого…
