Вечером Андрей и Марина всё-таки приехали. Невестка с порога дала понять, что больше не намерена подбирать слова.
— Мы задыхаемся из-за платежей, а вы одна занимаете три комнаты, — выпалила она. — Простите, но это эгоизм. Андрей — ваш единственный сын. Вы должны думать о нём, о нашей семье, о будущих детях, а не держаться за старую мебель и воспоминания.
— Марина, хватит, — тихо вмешался Андрей, но остановить её уже не мог.
Каждая фраза задевала, однако перед собой я видела не бессердечного врага, а измученную женщину, зацикленную на долгах. Она не знала, какой ценой в нашей семье появилась квартира, и потому считала моё упрямство капризом.
— Сядьте оба, — попросила я. — Я не продам этот дом не потому, что мне безразличны ваши трудности. У меня нет морального права от него отказаться.
Марина усмехнулась.
— Как это — нет права? По документам квартира ваша.
— Кроме записей в документах существует совесть. Андрей, этот дом — единственное, что осталось от твоего деда Павла. Он лишился всего, чтобы квартира однажды досталась жене и сыну. Я пока не могу рассказать больше, но память о нём не предам.
Они смотрели на меня с тревогой и недоверием. Андрей открыл рот, собираясь спросить, о каком деде и какой жертве я говорю, но Марина резко поднялась.
— Бесполезно. Вы решили спрятаться за прошлым и даже слушать нас не хотите. Пойдём, Андрей. Пусть остаётся здесь со своими воспоминаниями.
Дверь за ними захлопнулась. Я стояла посреди комнаты, и тишина больше не казалась пустотой. Пусть сын пока не понимал меня, я впервые за долгое время была уверена, что поступаю правильно. Наутро я отправилась в район за рекой…
