У дальнего загона на сельской ярмарке почти никто не задерживался. Люди проходили мимо быстро, словно это место само отталкивало их какой-то невидимой тяжестью. Возле клеток с курами торговались шумно, у загончиков с поросятами смеялись, переговаривались через головы, кто-то проверял зубы у молодой козы, кто-то спорил о цене мешка корма. А здесь, у самой окраины торгового ряда, воздух будто становился гуще и тише.
Остап Семёнович Черненко остановился у ограды не сразу. Сначала он только замедлил шаг, бросил короткий взгляд и хотел идти дальше, как делали все остальные. Он приехал на рынок не за лошадью. Денег у него было мало, и каждая купюра в кармане уже имела свое назначение: семена, мелкий ремонт, корм, то, без чего хозяйство не пережило бы очередной сезон. Он хорошо знал цену деньгам, потому что последние годы считал их не пачками, а почти по одной монете, заранее прикидывая, от чего можно отказаться, а от чего уже нельзя.
Но потом белая кобыла чуть пошевелилась за оградой, и Остап остановился окончательно.
Она стояла, низко опустив голову, будто не ждала от этого дня ничего. Шерсть на ней сбилась в грязные клочья, местами посерела, местами потемнела от засохшей пыли. На крупе виднелись пятна, которые уже не брала простая чистка. Под тонкой кожей резко выделялись ребра, спина казалась острой, словно у животного за долгие недели забрали все силы, оставив только дыхание и терпение. Передняя нога была распухшей, неестественно тяжелой; кобыла почти не ставила ее на землю, а когда переносила вес, все тело ее едва заметно вздрагивало.
И все же не нога заставила Остапа подойти ближе.
Его остановили глаза.
В них не было дикого страха, который он видел у животных, загнанных в угол. Не было и злости. Там жила какая-то усталая, глубокая пустота, от которой становилось холодно внутри. Кобыла смотрела не на людей, не на шумную ярмарку, не на кормушку у ограды. Она будто глядела куда-то сквозь все это, туда, где уже ничего не болело, потому что нечего было ждать.
Остап почувствовал, как неприятно сжалось сердце. Такой взгляд он помнил слишком хорошо. Несколько лет назад его жена точно так же лежала у окна в их доме, тихая, почти прозрачная от болезни. Она уже не жаловалась, не просила лекарств, не спорила с ним, когда он пытался подбодрить ее пустыми словами. Просто смотрела спокойно и устало, словно заранее простила мир за все, что он у нее отнял. Тогда Остап тоже не мог ничего исправить, только сидел рядом и держал ее руку. С тех пор он боялся именно этого взгляда — не боли, а смирения.
— Ты чего тут застыл, хозяин? — лениво окликнул его перекупщик.
Мужчина стоял сбоку от загона, прислонившись плечом к столбу. Худой, с острым подбородком, он прищуривался так, будто привык первым делом высчитывать выгоду, а уже потом смотреть на живое существо. Голос у него был насмешливый, сухой.
— Не на ту смотришь. Эта уже свое отбегала. Ногу видел? Да ее и на убой-то не всякий возьмет, слишком хлопотно. С ней больше мороки, чем толку.
Он сказал это равнодушно, будто обсуждал сломанную телегу или дырявый мешок, который можно разве что выбросить. Потом сплюнул в пыль и с ленивым интересом посмотрел на Остапа: мол, неужели нашелся чудак?…
