Остап не ответил. Он подошел ближе к жердям, медленно, чтобы не испугать кобылу. Поднял руку и остановил ее в воздухе, давая животному время понять, что удара не будет. Кобыла чуть дрогнула, тонкая кожа на шее дернулась, но она не отступила. Только через несколько секунд Остап осторожно коснулся ее спутанной гривы, потом шеи. Под пальцами ощущались кости, жар кожи и слабая дрожь.
— Ну что, девочка, — тихо сказал он, почти не слышно для посторонних. — Довели тебя, значит.
Кобыла медленно подняла голову. Это далось ей с трудом, словно каждое движение требовало решения. Она посмотрела прямо на него, и Остапу показалось, что в этом взгляде впервые мелькнуло нечто живое — не надежда даже, а слабое удивление. Будто она давно отвыкла от того, что рука человека может быть теплой и осторожной.
Он стоял рядом, а в голове одна за другой поднимались разумные причины уйти. Нельзя. Совсем нельзя. Хозяйство и так держится на честном слове. Впереди работа на поле. Старый грузовик снова просит ремонта. Дома пусто, но это не повод тащить туда чужую беду. Больная лошадь — это не жалость на один вечер, это деньги, силы, ночи без сна, неизвестный исход. Все это Остап понимал ясно, даже слишком ясно.
Но рядом с этой ясностью жило другое чувство. Оно не кричало, не спорило, не требовало. Просто стояло внутри неподвижно, как камень: если он уйдет, то всю дорогу домой будет видеть эти глаза.
— Сколько? — спросил он.
Перекупщик даже усмехнулся, будто сначала решил, что ослышался.
— За нее? Ты серьезно? Да бери почти даром, только потом ко мне не возвращайся. Я предупреждал.
Названная сумма все равно больно ударила по Остаповым расчетам. Это были последние свободные деньги, те самые, которые он собирался растянуть на ближайшие нужды. Он опустил руку в карман, нащупал сложенные купюры, помедлил. Перекупщик смотрел внимательно, уже не так лениво: в его глазах появился охотничий блеск. Он понял, что перед ним не покупатель, а человек, которого можно торопить, пока жалость не остыла.
— Забираю, — сказал Остап.
Голос прозвучал спокойно, но внутри у него словно оборвалась тонкая нитка прежней осторожности. Перекупщик быстро пересчитал деньги и спрятал их так поспешно, будто боялся, что старик передумает или сам рынок вдруг вмешается в эту странную сделку.
Погрузка далась тяжело. Кобыла боялась настила, с трудом переставляла больную ногу и несколько раз останавливалась, опустив голову. Остап не дергал ее и не подгонял. Он стоял рядом, говорил тихо, гладил по шее, ждал, пока она решится на следующий шаг. Люди проходили мимо, кто-то хмыкал, кто-то качал головой, но он уже не слышал их. В тот момент весь рынок для него сузился до старого грузовика, шаткого трапа и белой измученной кобылы, которую нужно было довезти домой живой…
