Когда я увидел выписку, у меня сначала не стало злости — только странная пустота, будто кто-то тихо вынул из груди все внутренности и оставил вместо них мокрую тряпку.
Я стоял у кухонного стола в три часа ночи, босиком на холодной плитке, и смотрел в экран старого планшета Марии. На нем светилась переписка с ее матерью.
«Он опять получил премию?»
«Да. Перевела тебе сразу, пока не заметил».
«Молодец. Не вздумай жалеть. Мужики только тогда понимают, когда их оставляют без копейки».
«После юбилея скажу ему, чтобы собирал вещи. Пусть идет к своей сестре. Квартира все равно оформлена на меня будет, а деньги уже у тебя».
Я перечитал эти строки раз пять. Отдельные слова плавали перед глазами, расплывались, собирались снова. «Собирал вещи». «Квартира». «Деньги уже у тебя».
На плите в кастрюле остывал суп, который я сварил вечером, пока Мария задерживалась «у косметолога». На спинке стула висела ее домашняя кофта, мягкая, с вытянутыми рукавами, которую я всегда ругал, а потом сам приносил ей, когда она мерзла. На подоконнике стоял наш фикус — подарок на первую годовщину, внизу листья пожелтели, я уже неделю собирался пересадить его.
Все было обычным. Домашним. Моим.
И от этого становилось страшнее.
Планшет попал ко мне случайно. Я не искал доказательств. Я вообще не был из тех мужей, которые проверяют телефоны, нюхают шарфы и высматривают чужие лайки. Вечером у нас пропал интернет на телевизоре, а Мария оставила планшет на тумбе и ушла в душ. Я взял его только чтобы проверить пароль от роутера — он был записан в заметках, как она говорила. Экран не заблокировался, потому что она до этого читала переписку. Я увидел свое имя.
Просто имя. «Саша».
Иногда жизнь ломается не от громкого удара, а от одного знакомого слова, написанного чужим холодным тоном.
Я слышал, как в ванной шумит вода. Мария напевала что-то себе под нос. Тоненько, легко. Как будто в нашей квартире не было этой переписки. Как будто за стеной не стоял ее муж, у которого медленно немели пальцы.
Я пролистал выше. Там были банковские скриншоты. Переводы. Один за другим. Двадцать тысяч. Сорок пять. Семьдесят. Подписи: «на лекарства маме», «на ремонт», «долг».
Только я никаких долгов не знал.
А лекарства ее мать покупала в основном для своего самолюбия.
Татьяна Викторовна, моя теща, была женщиной крепкой, сухой, с укладкой, похожей на шлем, и голосом, от которого стекла в шкафах будто начинали звенеть. Она говорила медленно, с такой уверенностью, что спорить с ней становилось неловко. Когда мы с Марией только поженились, она при каждом удобном случае называла меня «мальчиком». Потом, когда я стал получать больше, перешла на «Сашенька». Это имя у нее звучало так, будто она кладет в чай ложку сахара и мышьяк одновременно.
— Сашенька, ты мужчина, тебе положено обеспечивать семью, — говорила она, когда мы покупали мебель.
— Сашенька, у Маши слабые нервы, не нагружай ее бытовухой.
— Сашенька, моя дочь достойна жить не хуже людей.
Я терпел. Не потому что боялся. Просто любил Марию. Мне казалось, что у каждой семьи есть свои занозы, и если не дергать их каждый день, они как-нибудь сами выйдут.
Но они не выходят. Они гноятся.
В ванной выключилась вода. Я быстро положил планшет на тумбу, как был, и сел за кухонный стол. Передо мной стояла кружка с холодным чаем. Я взял ее обеими руками, чтобы скрыть дрожь.
Мария вышла через несколько минут, завернутая в халат, с мокрыми волосами. Щеки розовые, глаза сонные. Увидела меня и нахмурилась.
— Ты чего не спишь?
