Дорога обратно показалась длиннее обычного. Старый грузовик скрипел на каждой выбоине, кузов глухо отзывался деревянным стуком, а Остап вел так медленно, как давно уже не ездил. Он заранее сбрасывал скорость перед каждой ямой, объезжал камни, выбирал ровные места, хотя дорога была знакома ему до последнего поворота. В зеркале он то и дело ловил белое пятно в кузове. Кобыла стояла, широко расставив ноги, чтобы удержать равновесие, тяжело дышала, иногда покачивалась всем телом, но не падала.
Остап разговаривал с ней через открытое окошко кабины, хотя понимал, что она вряд ли различает слова сквозь шум мотора.
— Потерпи немного. Скоро приедем. Там тихо будет. Никто тебя не тронет.
Он и сам не знал, кого больше убеждает — ее или себя. С каждым километром тревога становилась то сильнее, то слабее. Ему казалось, что если она вдруг рухнет в кузове, он не простит себе этой покупки. А если довезет — тогда уже будет думать, как выходить, чем кормить, чем лечить, у кого спрашивать совета. Пока задача была одна: доехать.
Дом встретил его вечерней тишиной. Во дворе не было никого, только ветер шевелил траву у забора, да старые доски сарая поскрипывали от перемены погоды. Остап не повел кобылу в общий сарай, где пахло другими животными, сухим кормом и привычной хозяйственной суетой. Он сразу направил ее к старой постройке за домом. Когда-то там стояла его первая лошадь, сильная, умная, работящая. После ее смерти помещение долго пустовало. Остап хранил там кое-какие вещи, но в глубине души не решался занять это место чем-то случайным.
Теперь он открыл дверь, выпустил внутрь свет и замер на пороге. Внутри было пыльно, но сухо. В углах лежала старая солома, под стеной стояли пустые ведра. Он быстро убрал лишнее, подмел, принес свежей подстилки. Делал все молча, сосредоточенно, словно не просто готовил стойло, а восстанавливал в доме давно забытый порядок.
Кобыла вошла осторожно. Она остановилась почти у самой двери, втянула воздух, прислушалась. Остап не тянул ее дальше. Он поставил перед ней ведро с теплой водой и немного овса. К корму она сначала даже не наклонилась, зато воду пила жадно, торопливо, с короткими остановками. От каждого глотка по ее худой шее проходило слабое движение. Остап стоял рядом и смотрел, как вода исчезает из ведра, и почему-то именно это зрелище принесло ему первое облегчение. Пьет — значит, еще держится. Пьет — значит, тело не сдалось до конца.
Когда солнце уже опускалось, во двор зашел Мирон Тарасович Коваль. Сосед редко приходил без дела, но слухи на ярмарке разлетались быстро, и, видно, кто-то уже успел рассказать ему о странной покупке Остапа. Мирон был бывшим конюхом, человеком немногословным, крепким, с тяжелыми руками и спокойным взглядом. Он не любил пустых советов и никогда не говорил того, в чем не был уверен.
— Слышал, ты беду домой привез, — сказал он, входя в старую постройку.
— Может, беду, — ответил Остап. — А может, живую душу….
