Мирон ничего не сказал. Он подошел к кобыле не сразу, сначала дал ей привыкнуть к своему присутствию. Потом обошел кругом, присел, посмотрел на больную ногу, провел взглядом по спине, задержался на голове и шее. Его лицо оставалось неподвижным, но Остап заметил, как сосед слегка нахмурился.
— Странно, — произнес Мирон наконец.
— Что именно?
— Не простая она. Не из тех, что всю жизнь возили телегу от сарая до поля. Смотри, как голова поставлена. Шея сухая, длинная. Кость другая. Даже сейчас, в таком виде, видно. Порода в ней есть, Остап. Хорошая порода. Только ее не берегли. Или берегли, пока была нужна, а потом бросили.
Остап медленно провел ладонью по кобыльей шее. Та стояла тихо, уставшая от дороги и чужих голосов.
— Мне сейчас все равно, какая в ней порода, — сказал он. — Пусть хоть самая обычная. Лишь бы выжила.
Мирон посмотрел на него внимательно. В этом взгляде не было насмешки, скорее грустное понимание.
— Вытащить можно многое, если животное само еще держится. Но нога плохая. Очень плохая. Тут нужен уход каждый день. И терпение.
— Терпения у меня хватает, — ответил Остап.
Сосед кивнул. Он еще раз осмотрел кобылу, посоветовал не давать ей сразу много корма, следить за теплом в ноге, не оставлять без воды. Ничего лишнего, ничего громкого. Перед уходом задержался у двери.
— Ты только сам не надорвись, Остап. Жалость — дело хорошее, но она тоже силы ест.
Остап усмехнулся едва заметно.
— У меня их не так много осталось, чтобы жалеть…
