В ту ночь он почти не спал. Дом был темным и непривычно тихим, хотя он давно привык к одиночеству. Обычно ночная тишина давила ровно, знакомо: скрип половиц, стук ветки в окно, редкий лай где-то далеко. Но теперь каждая пауза казалась вопросом. Остап лежал, прислушивался, потом вставал, набрасывал старую куртку и выходил во двор.
В постройке пахло соломой, влажной шерстью и теплым дыханием животного. Кобыла то стояла неподвижно, опустив голову, то медленно поворачивала уши на его шаги. Остап подходил, проверял воду, смотрел, не дрожит ли она, не легла ли так, что потом не сможет подняться. Иногда ему казалось, что он делает бессмысленное дело. Иногда, наоборот, внутри поднималось странное спокойствие: пока он заходит, пока проверяет, пока разговаривает с ней — в доме есть кто-то, ради кого нужно проснуться до рассвета.
Под утро он сел на перевернутое ведро у стены и долго смотрел на нее. Серая полоска света уже проступала в щелях. Кобыла стояла рядом, усталая, но живая. Остап подумал о жене, о пустых вечерах, о том, как часто в последние годы возвращался с поля и ловил себя на том, что ему не с кем перекинуться даже двумя словами. Хозяйство требовало работы, но не отвечало теплом. А эта больная лошадь, за которую любой разумный человек назвал бы его безумцем, вдруг вернула в его дни необходимость заботиться не по обязанности, а по внутреннему велению.
На следующее утро он принялся за лечение. Не торопливо, не суетясь, а так, как делал всякое важное дело: с вниманием к мелочам. Вспомнил дедовы советы, запахи трав, старые способы, которыми когда-то пользовались в деревнях, когда до ветеринара было далеко, а животное нельзя было оставить без помощи. Он пошел к лесной опушке, набрал трав, которые знал с молодости, принес домой, перебрал, промыл, заварил терпкий отвар. Горячий пар поднялся над старой кастрюлей, наполнил кухню горьковатым запахом.
Потом Остап остудил отвар до нужного тепла, принес чистые тряпки, осторожно промыл ногу, приложил компресс. Кобыла сперва напряглась, но он все время говорил с ней тихо, почти напевно.
— Тише, Снежка. Потерпи. Больно, знаю. Но надо. Ничего, девочка, день за днем пойдет легче.
Имя пришло само. Он посмотрел на ее грязную шерсть, на серые пятна, на спутанную гриву и вдруг ясно представил, какой она могла быть раньше — светлой, чистой, сильной. Не той, что стояла на ярмарке у самого конца, а другой, спрятанной под болью и истощением. Поэтому и назвал Снежкой. Не за то, какой она была теперь, а за то, какой могла снова стать, если судьба даст ей время.
Дни потянулись медленно. Остап вставал раньше обычного, шел к ней еще до завтрака, менял воду, проверял повязку, приносил немного корма. Снежка сперва ела неохотно, больше нюхала, чем жевала. Иногда она отворачивалась, и тогда у Остапа внутри холодело. Он стоял рядом, не настаивал, только убирал корм и возвращался позже. Он учился ее слабым знакам: как она поворачивает голову, когда боль сильнее; как чуть меняется дыхание, если нога начинает ныть; как настороженно двигает ушами, когда слышит чужие шаги во дворе.
Он чистил ее понемногу, не стараясь сразу вернуть ей прежний вид. Сначала убирал засохшую грязь с боков, потом распутывал гриву, потом осторожно проводил щеткой по худой спине. Под его руками Снежка постепенно переставала вздрагивать. Иногда она закрывала глаза, и это было для Остапа важнее любых слов. Значит, доверяет хоть немного. Значит, рядом с ним ей уже не нужно ждать удара….
