Когда в посёлке окончательно решили, что коня больше нельзя оставлять в живых, почти никто не возразил. Решение прозвучало жестоко, но люди произносили его так, будто речь шла не о живом существе, а о тяжёлой, опасной вещи, которую давно пора убрать с дороги. Грома боялись. О нём говорили шёпотом у ворот, вспоминали с тревогой возле старой конюшни и старались не проходить слишком близко к загону, особенно когда за его дощатыми стенами начиналось глухое, яростное топанье.
Этот конь уже давно стал для посёлка чем-то вроде беды, которую все видят, но никто не знает, как с ней справиться. Он сбрасывал с себя людей, едва те пытались удержаться в седле, рвал поводья так резко, что кожа трещала в руках, бил копытами по доскам и ломал жерди, словно те были сухими ветками. Иногда казалось, что в нём жила сама гроза: не та, что проходит над полями и уходит за горизонт, а та, что задерживается внутри, копится, тяжелеет и в любой момент готова разорвать тишину.
На той же окраине, где стояла конюшня, жила девочка по имени Олеся. Жила — громкое слово для её существования. У неё не было ни собственного угла, ни тёплой комнаты, ни человека, который вечером спросил бы, где она была и почему так долго не возвращалась. Родственники отвернулись от неё, будто чужая беда могла стать легче, если сделать вид, что её не существует. Так Олеся оказалась одна среди чужих дворов, закрытых дверей и равнодушных взглядов.
Она держалась возле старого сарая, покосившегося от времени и сырости. Его крыша давно прогнила, доски темнели от дождей, а ветер находил щели даже там, где, казалось, уже нечего было продувать. Когда небо затягивалось тяжёлыми тучами, Олеся пряталась под этим жалким укрытием и слушала, как вода капает рядом, как стонет дерево, как где-то в темноте скрипят старые петли. Ей было знакомо чувство, когда мир огромен, а места в нём для тебя будто не осталось.
Именно поэтому старая конюшня не пугала её так сильно, как пугала других. Она выглядела неприветливо: низкая, потемневшая, с перекошенными воротами, с запахом сырого сена, пыли и давно не чиненного дерева. В сумерках её стены казались почти чёрными, а внутри то и дело раздавался тяжёлый звук — то удар копыта, то резкий храп, то короткое, тревожное ржание. Люди обходили это место стороной, но Олеся иногда задерживала на нём взгляд. Там, за досками и засовами, тоже было чьё-то одиночество…
