Катерина сжимала похоронный венок так, словно от него зависело, устоит она или рухнет прямо в мокрую землю. Тонкие металлические прутья под искусственной зеленью давно продавили кожу на ладонях. Пальцы заледенели, почти перестали слушаться, но разжать их она не могла. Этот круг из темной хвои, белых лилий и тяжелой черной ленты был чужим, холодным, ненужным — и всё же именно он будто удерживал ее среди людей, зонтов, приглушенных голосов и сырого кладбищенского ветра.
— Катя, поставь наконец, — негромко сказал сбоку Тарас, младший брат Остапа. — Не тяни. Все уже смотрят.
Она не сразу поняла, что обращаются к ней. Вокруг расплывались лица: соседи, бывшие заказчики мужа, какие-то дальние родственники, знакомые, которые за последние три дня успели произнести десятки одинаковых фраз о сочувствии. Многие пришли проститься. Некоторые — проверить, как выглядит вдова, на которую уже шепотом перекладывали чужую вину.
Катерина не держалась достойно. Она вообще не держалась. Просто стояла, как поставленная среди серого дня вещь, и никак не могла поверить, что Остап лежит перед ней.
Гроб уже закрыли. Еще утром она видела лицо мужа — бледное, неподвижное, странно чужое. В нем не осталось ни усталой складки между бровями, ни легкой насмешки в уголках губ, ни той живой теплоты, которая всегда появлялась, когда он замечал ее в дверях. Ей всё казалось, что сейчас он сердито поморщится и скажет своим хрипловатым утренним голосом: «Катюша, убери эту суету, я еще посплю». Но крышку положили сверху, и звук молотка прошел по ней изнутри, будто ударили не по дереву, а по ребрам.
— Катерина, — повторил Тарас, уже жестче. — Не надо делать из этого представление.
Она подняла голову.
Он стоял рядом с ровной спиной, гладко выбритый, в дорогом темном пальто, будто пришел не на похороны брата, а на деловую встречу, где требуется соблюдать строгий дресс-код. Глаза сухие. Лицо собранное. Только раздраженная складка у рта выдавала, что он едва сдерживается. Его жена Наталья прижимала к носу белый платок, но ткань оставалась без единого влажного пятна. Чуть в стороне их дочь Ярина переступала с каблука на каблук; макияж у нее был таким аккуратным, будто она собиралась не на кладбище, а на семейный ужин, где нужно выглядеть прилично.
В горле у Катерины стоял горячий, болезненный ком.
— Я ничего не показываю, — выдавила она почти беззвучно.
Тарас наклонился ближе. От него пахло мятой, дорогим одеколоном и чем-то резким, неприятным.
— Уже показала. Все и так знают, как Остап умер. Один. В пустой квартире. Пока ты где-то пропадала.
Катерина вздрогнула всем телом, словно он ударил ее при всех.
— Я ездила в аптеку.
— Да, конечно. В аптеку. В ливень. Без связи. На сорок минут.
Она хотела снова объяснить. В который раз. Хотела сказать, что телефон разрядился еще по дороге, что Остап сам отправил ее за лекарством, потому что всю ночь жаловался на тяжесть в груди, а утром, упрямо улыбаясь, сказал: «Не вздумай вызывать врачей из-за каждой колючки под ребрами, просто купи новые таблетки». Хотела рассказать, как она спорила, как стояла в очереди, как торопилась назад, как уже на лестнице поняла по тишине за дверью, что случилось что-то непоправимое.
Но слова не вышли.
За последние дни любые ее объяснения возвращались к ней грязными, перекрученными, отравленными.
Сначала была скорая, затем врач с усталым лицом и тихим: «Сожалеем». Потом в квартиру ворвался Тарас — раньше многих родственников, раньше каких-либо нормальных слов о брате. И первым его вопросом был не «как это произошло», не «где он», не «ты как».
— Где документы? Завещание где?
