Гром был крупным и сильным. Его тело, покрытое тёмной шерстью, словно хранило в себе напряжение каждой прожитой минуты. Мышцы перекатывались под кожей, когда он двигался вдоль ограды, и в каждом его шаге чувствовалась готовность защищаться. Он не ходил спокойно — он будто постоянно ожидал удара. Уши настороженно ловили звуки, хвост резко бил по бокам, а глаза вспыхивали всякий раз, когда к нему приближался человек.
О прошлом Грома говорили по-разному, но во всех рассказах повторялось одно: его пытались сломать. Не понять, не приручить терпением, не приучить к человеку постепенно, а именно сломать. Его тянули за повод, дёргали, били, заставляли повиноваться, когда он ещё не был готов довериться. Каждый раз, когда он сопротивлялся, давление становилось сильнее. И однажды в его памяти словно навсегда закрепилось простое, страшное правило: человек подходит не для того, чтобы помочь, а чтобы причинить боль.
С тех пор Гром встречал людей так, как встречают опасность. Он вставал на дыбы, срывал уздечки, отшатывался и бросался вперёд, если чувствовал, что его загоняют. Он не выбирал жестокость ради жестокости. Он просто защищал единственное, что у него оставалось, — себя. Но люди редко видят защиту там, где им мешает страх. Им проще назвать животное бешеным, чем признать, что когда-то его боль была создана человеческими руками.
Так прошло немало дней, и терпение посёлка истощилось. Возле конюшни всё чаще звучали раздражённые голоса. Кто-то говорил, что Гром рано или поздно покалечит человека. Кто-то вспоминал сломанные жерди. Кто-то уверял, что такого коня уже не исправить. И в конце концов решение приняли холодно и быстро: через неделю его усыпят. Слова повисли над конюшней, как тёмная туча, и даже те, кто старался не думать об этом, будто стали обходить загон ещё дальше.
В тот вечер небо горело закатом. Солнце опускалось низко, и последние лучи цеплялись за крыши, за верхушки деревьев, за неровные доски старых построек. Воздух был неподвижным, будто сам вечер затаил дыхание. Олеся сидела у сарая и смотрела на красноватое небо, когда вдруг услышала звук, от которого у неё всё внутри сжалось. Это было ржание Грома — протяжное, резкое, надломленное. В нём была ярость, но за ней слышалось что-то ещё, почти человеческое: отчаяние…
