Девочка пошла к конюшне медленно. Под ногами шуршала сухая трава, ветер едва заметно тянул вдоль земли пыль, и с каждым шагом старый загон становился ближе. Сердце у Олеси билось быстро, не давая ей забыть, что все вокруг считали этого коня опасным. Она знала, что он может броситься, ударить, испугаться её движения. Но остановиться уже не смогла. Её вёл не смелый порыв, а тихое, упрямое понимание: там, за оградой, кто-то страдает.
Гром метался по загону. Он резко разворачивался, бил копытами землю, поднимал голову и снова опускал её, тяжело выдыхая. От каждого удара доски дрожали, пыль взлетала серым облаком, и казалось, что вся конюшня живёт его тревогой. Шея коня была напряжена, бока ходили часто, глаза блестели в полумраке. Он выглядел грозно, почти страшно. Но Олеся смотрела не на копыта и не на силу. Она смотрела в глаза.
И там, за вспышками страха и злости, она увидела то, что сама знала лучше многих взрослых. Одиночество. Не простую тоску, которая проходит, когда рядом кто-то появляется, а глубокую, застарелую уверенность, что никто не придёт с добром. Гром был окружён людьми, но ни одному не верил. Олеся жила среди домов, но ни в одном её не ждали. Между ними не было слов, но в тот миг девочке показалось, что она понимает его гораздо яснее, чем понимала разговоры людей.
Она остановилась возле ограды. Доски были шершавыми, пахли пылью и старостью. Страх сжал ей грудь так сильно, что трудно стало вдохнуть. Её ладони похолодели, а колени едва заметно дрожали. Она могла развернуться и уйти, пока Гром не подошёл ближе, пока никто не увидел её у загона, пока эта опасная близость не стала ещё опаснее. Но Олеся не отступила. Она стояла тихо, не делая резких движений, словно боялась разрушить тонкую ниточку между собой и конём.
— Ты не злой, — сказала она негромко.
Гром резко вскинул голову. Его уши дрогнули, ноздри расширились. Он не понял слов так, как понимают люди, но услышал голос. Не приказ, не угрозу, не грубый окрик, к которым привык. Голос был мягким, почти усталым, будто девочка говорила не только с ним, но и с самой собой.
— Просто тебе тоже больше некому верить, — добавила Олеся…
