Детский палец, тонкий, с обгрызенным ноготком, зацепился за крахмальный край халата и потянул вниз ровно в тот момент, когда печать уже висела над выписным листом.
— Тёть Оксан.
Шёпот пришёл снизу, от уровня кармана.
— Только не говорите папиной невесте, что я её капельки в цветок выливаю.
Печать так и не опустилась. Рука Оксаны остановилась в трёх сантиметрах над бумагой и оставалась там, будто фотографию поставили на паузу.
— Какие капельки, Оля?
— Витаминные. Она сердится, если я их не пью. А они горькие-горькие. Я делаю вид, что глотаю, а потом в цветочек.
Девочка оглянулась на дверь палаты.
— Вы же не скажете?
Оксана медленно положила печать на стол. Штемпельная подушка щёлкнула крышкой. Слишком громко для тихой ординаторской, примыкающей к палате.
— Не скажу. Врачебная тайна. Знаешь, что это такое?
— Как секретик.
— Как секретик, только по закону.
Оля улыбнулась. На щеке ямочка, между передними зубами дырка от выпавшего молочного — и убежала обратно в палату. Тапочки с зайцами прошлёпали по линолеуму. Шлёп-шлёп-шлёп-скрип. На пороге у двери линолеум всегда скрипел.
Оксана сидела над выпиской ещё 40 секунд, потом встала и пошла в палату не своим обычным шагом, быстрым, врачебным, а медленно, как ходят по музею.
Палата номер четыре была четырёхместной, но лежала в ней сейчас одна Оля. На тумбочке плюшевый жираф с оторванным ухом, раскраска, стакан с фломастерами: жёлтый, розовый, зелёный. Зелёный самый исписанный, короче остальных. На спинке кровати воздушный шарик в форме сердца, уже сдувшийся до размера кулака, поникший на ленточке.
А на подоконнике стоял горшок. Оксана подошла к окну. Хлорофитум. Обычный больничный хлорофитум, каких в отделении шесть штук. Санитарка Тамара поливала их по вторникам и пятницам. Пять из них стояли зелёными фонтанчиками по подоконникам других палат.
Этот был чёрный. Не сухой, жёлто-соломенный, как бывает от забывчивости, — чёрный. Листья скрутились в обугленные трубочки. Земля в горшке спеклась тёмной коркой, и по ней шли трещины, как по старому асфальту. У самого края горшка блестели крошечные кристаллики, будто соль высохла.
Оксана не тронула горшок. Она стояла и смотрела на него так долго, что Оля оторвалась от раскраски.
— Он умер?
