Меня называли непригодной для брака так долго, что однажды эти слова перестали звучать как чужое оскорбление. Они стали чем-то вроде второго имени, тихой печатью, которую окружающие ставили на мне взглядом раньше, чем успевали произнести приветствие. После двенадцати отказов за четыре года я почти научилась повторять это сама — ровно, без слёз, будто речь шла не обо мне, а о треснувшей чашке, которую больше не подают к столу при гостях.
Меня звали Олеся Левицкая. Мне было двадцать два года, и с восьмилетнего возраста мои ноги почти не служили мне. Тогда, в детстве, случилась беда на верховой прогулке: слишком горячая лошадь, резкий испуг, взвившееся тело, падение — и сухой страшный звук, который потом много лет возвращался ко мне во сне. Сломалось не бревно, на которое я упала. Сломалась прежняя жизнь.
Отец заказал для меня лучшее кресло, какое только мог достать. Тёмное дерево, мягкая кожа, большие колёса, почти бесшумно скользившие по натёртым полам. Для него оно было доказательством заботы, победой денег и упрямства над несчастьем. Для соседей и знакомых кресло стало другим знаком: повреждённая дочь богатого дома, неудобное бремя, девушка, которую можно пожалеть за ужином, но невозможно представить у алтаря.
В том мире женщину ценили не по ясности ума и не по глубине сердца. От неё ждали, что она будет стоять рядом с мужем в зале, принимать гостей, рожать детей, ходить по дому, распоряжаться хозяйством на ногах, появляться там, где должна появляться жена достойного человека, и исчезать там, где её слабость могла смутить чужие глаза. Я сидела. Одного этого оказалось достаточно, чтобы меня заранее вычеркнули из будущего.
Отец пытался спорить с этим приговором. Двенадцать раз он устраивал встречи. Двенадцать раз представлял меня мужчинам, которым, как ему казалось, могло хватить благоразумия увидеть во мне не только неподвижные ноги. Двенадцать раз они отводили глаза: кто вежливо, кто с жалостью, кто с плохо скрытым отвращением. Каждая следующая попытка становилась болезненнее предыдущей, потому что слухи о «бедной Левицкой» расходились быстрее писем.
Лишь позже стало ясно: кресло было только видимой частью моей беды. Настоящий поворот начался с отчаянного решения отца, связавшего мою жизнь с мужчиной, которого все называли Глыбой. Настоящее его имя было Назар. Он был порабощённым кузнецом в нашем имении, огромным, молчаливым, сильным настолько, что мужчины невольно отступали перед ним на шаг раньше, чем успевали заметить собственный страх. Отец решил отдать меня ему под защиту — и этим изменил три судьбы навсегда…
