Я слышу за спиной голос Константина Аркадьевича, главного врача нашей богом забытой Вознесенской центральной районной больницы.
Он говорит громко, специально громко, чтобы слышали все, кто сейчас стоит в этом коридоре: санитарки, молоденькие медсёстры, хирург Пашков, который делает вид, будто читает что-то в телефоне.
— Наталья Сергеевна, вы опять в хирургическое отделение сунулись?
Я оборачиваюсь.
Он стоит у поста медсестры, держит руки в карманах белого халата и улыбается той своей улыбкой: снисходительной, чуть брезгливой. Ему пятьдесят два года, он главврач уже восемь лет.
И за эти восемь лет он, кажется, окончательно уверился в том, что весь мир делится на два сорта людей: он сам и все остальные.
— Я просто посмотрела послеоперационного пациента из третьей палаты. У него ночью поднялась температура, я…
— Вы, — он делает паузу, — медсестра процедурного кабинета. Вот и занимайтесь своими процедурами. Уколы, капельницы, анализы. Всё. Вам понятно?
Я только хотела сказать, что у пациента признаки осложнения, но он не дал мне договорить.
— Наталья Сергеевна, — произносит он мягче.
Но в этой мягкости столько яда, что у меня щиплет за глазами.
— Я понимаю, что вам скучно. Что хочется чего-то большего. Но знаете…
И тут он делает то, чего я от него не ожидаю. Он поворачивается к коридору, к этим людям, которые притворяются, что не слушают, и говорит громко:
— Не каждому дано. Вот вам судьба дала золотые руки для того, чтобы утки выносить. Вот и выносите. И не лезьте туда, где нужна голова.
Хохот. Негромкий. Так, смешки.
Санитарка Зина отворачивается к стене. Пашков убирает телефон в карман и идёт в другую сторону. Я не говорю ничего.
Разворачиваюсь и иду к своему процедурному кабинету. Дверь за собой закрываю тихо. Не хлопаю. Нет. Просто тихо. Потому что я давно научилась закрывать двери тихо.
Моё имя — Наталья Сергеевна Громова. Мне пятьдесят четыре года. Я живу в посёлке Вознесенск уже два года и восемь месяцев.
До этого я двадцать один год работала в большом городе. Сначала ординатором, потом хирургом, потом заведующей отделением торакальной хирургии в Первом городском медицинском центре.
Мои операции на лёгких цитировали в учебниках. Ко мне летели пациенты из разных стран. Меня знали.
А потом меня не стало. Не в буквальном смысле, конечно. Просто однажды оказалось, что человек, с которым ты прожила двадцать три года, которому отдавала все выходные, все отпуска, весь остаток себя после больницы, уже два года живёт другой жизнью.
С другой женщиной.
И что квартира, которую ты считала своей, оформлена иначе, чем ты думала. И что дочь, которой двадцать восемь лет, уже давно знала и молчала, потому что папа попросил.
Я не буду описывать то, что было дальше. Не потому, что стыдно. Просто это не та история.
Та история уже прожита, похоронена, и на ней выросла другая трава. Скажу только, что я не сразу уехала из большого города. Я попыталась остаться.
Я снимала комнату в спальном районе, ездила на работу через весь город, делала те же самые операции, которые умею делать лучше многих. Но в больнице уже знали: про развод, про квартиру, про то, что я теперь одна.
И что-то поменялось. Не резко, нет. Постепенно.
Чуть холоднее на планёрках, чуть меньше сложных случаев в моём расписании. Чуть больше бумажных придирок от нового заместителя главного врача, который пришёл полтора года назад и сразу меня невзлюбил.
За что, я до сих пор не понимаю. Может, просто за то, что я есть.
В октябре того года, когда мне исполнилось пятьдесят два, я уволилась.
Не потому, что сломалась. Я это хочу сказать прямо: не потому, что сломалась.
А потому, что поняла: воевать можно только тогда, когда есть за что. А я к тому времени уже не очень понимала, за что именно воюю.
За кресло заведующей, которое больше не давало мне радости? За коллег, которые отводили взгляд? За город, где каждый угол напоминал о том, что было?
Я уехала к тётке. К тётке Вере, которой восемьдесят один год и которая живёт в Вознесенске с 1970 года. Никуда не уезжала и не собирается.
Я приехала на неделю отдышаться. Осталась.
Местная больница взяла меня медсестрой процедурного кабинета. Я не стала объяснять, кто я такая.
Диплом хирурга у меня никуда не делся. Все сертификаты были в порядке. Стаж — двадцать один год, категория — высшая.
Но я сказала только:
— Возьмите меня медсестрой. Мне этого достаточно.
Наверное, это выглядело странно. Главный врач, тогда ещё другой, хороший человек, который вышел на пенсию через полгода, смотрел на меня с любопытством, но не расспрашивал. Взял.
Константин Аркадьевич пришёл уже после него.
Вознесенск — это восемь тысяч жителей. Одна больница на двести коек. Автобус до областного центра два раза в день. Зимой один.
Рынок по субботам. Три магазина, из которых нормальный только один продуктовый. Река, которая называется Вознесёнка, хотя все местные говорят просто: Речка.
Завод, который закрыли в 98-м, и его корпуса до сих пор стоят на краю посёлка: серые, с выбитыми стёклами, обросшие бурьяном.
Я сняла половину дома у Антонины Петровны Лихачёвой. Семьдесят три года, вдова, огород, кот Барсик и привычка смотреть сериалы до часу ночи.
За аренду я плачу восемь тысяч в месяц, что по меркам большого города смешно, а по вознесенским — нормально. Зарплата медсестры — двадцать две тысячи. Итого живу на четырнадцать. Не жирно, но и не голодно.
Особенно если Антонина Петровна делится картошкой с огорода и периодически стучит в стену:
— Наташа, я суп сварила, иди.
Я привыкла. Честно говоря, я привыкла быстрее, чем думала.
Тихо здесь. По-настоящему тихо.
Не то что в большом городе, где тишина означает, что что-то сломалось, потому что в норме там всегда шумит. Здесь тишина настоящая. Утром птицы, потом река, потом жизнь, которая идёт неспешно и никуда особо не торопится.
Работа в процедурном кабинете простая. Это не то, чем я занималась двадцать лет, но у неё есть своя честность.
Пришёл человек — сделала укол, он ушёл. Пришёл другой — поставила капельницу, поговорила про давление, про таблетки, про внука, который не звонит.
Здесь, в Вознесенске, люди разговаривают с медсестрой по-другому, чем в городской клинике. Там пациент — это история болезни и номер в очереди. Здесь это Василий Иванович, который рыбачит по утрам, у которого больное колено и непослушная жена, не разрешающая ему солёное.
Мне это нравилось. Нравится, я хочу сказать….
