— Твоя Оксана привела в дом курьера и заперла дверь.
Голос соседки шипел в телефоне так громко, будто она стояла рядом и говорила прямо в ухо. Артем Коваленко замер посреди пустого склада, где пахло картоном, мокрой резиной и остывшим кофе из автоматов. В руке у него был планшет с накладными, на плече — ремень от старой рабочей сумки, а в груди вдруг стало так тесно, что он не сразу понял, как дышать.
— Что? — спросил он, хотя услышал каждое слово.
— Что слышал, то и говорю, — прошептала Мария Семеновна. — Я же не слепая. Чернявый такой, высокий, с термосумкой. Она его в квартиру завела, дверь закрыла. Уже минут сорок там. Я тебе по-человечески звоню, Артем. Ты работаешь сутками, а она…
Слова ее повисли в трубке липкой паутиной. Артем посмотрел на часы. Половина десятого вечера. Он должен был вернуться только после полуночи: ночная инвентаризация, приемка товара, вечная недостача, за которую начальник грозился вычесть из зарплаты. Оксана знала, что он задержится.
Утром она стояла у плиты в его растянутой футболке, с мокрыми волосами, и мешала овсянку для сына.
— Не геройствуй, — сказала она тогда, не оборачиваясь. — Возьми с собой бутерброды. Ты опять весь день на кофе проживешь.
Артем еще пошутил, что она командует им, как диспетчер. Она улыбнулась устало, и в этой улыбке было столько будничной заботы, что ему стало стыдно за вчерашнюю раздраженность. Они в последнее время часто ссорились из-за денег, долгов за ремонт, школы сына, ее подработок и его вечных переработок. Но это были обычные семейные ссоры — громкие, обидные, потом молчаливые. Не такие, после которых чужой мужчина входит в их квартиру, пока муж на работе.
— Ты уверена, что это к нам? — Артем сам не узнал свой голос. Он стал глухим, будто из-под воды.
— Да я из глазка видела. К вам. У нее пакет был в руках, она сначала по сторонам посмотрела, потом впустила. И знаешь что? Она мне на звонок не открыла. А я специально мусор вынесла, слышу — у вас там голоса. Мужской голос. И она смеется.
У Артема пальцы похолодели. Он на автомате положил планшет на коробку, но промахнулся, и устройство глухо ударилось об пол. Работник из соседнего ряда обернулся.
— Ты чего?
Артем не ответил. Он уже открывал приложение домашней камеры. Камеру он поставил два месяца назад, когда в подъезде стали пропадать велосипеды и детские самокаты. Оксана ворчала, что ей неприятно жить под объективом, но потом согласилась: камера смотрела только на прихожую и край гостиной, звук писала плохо, зато в телефон приходили уведомления о движении.
Приложение грузилось мучительно долго. Колесико крутилось, экран мигал. Артем слышал собственное дыхание — короткое, злое, как у загнанной собаки.
«Не открывай, — мелькнуло у него в голове. — Не смотри. Сначала позвони ей. Просто позвони».
Он набрал Оксану. Длинные гудки. Один, второй, пятый. Она не ответила.
Волосы на затылке у него будто поднялись. Он снова ткнул в приложение.
Картинка появилась рывком. Сначала серый прямоугольник прихожей, вешалка с куртками, желтая школьная кепка сына на крючке, Оксанины тапочки у коврика. Потом в кадр вошла она.
Оксана была в темном домашнем платье, волосы заколоты крабом. Она держала палец у губ и оглядывалась на дверь комнаты сына. Перед ней стоял молодой мужчина в курьерской куртке, с большой термосумкой у ног. Лица его Артем толком не видел, только профиль, темные волосы и руки, которые он нервно сжимал перед собой.
Оксана что-то сказала ему тихо. Потом вдруг положила ладонь ему на плечо.
У Артема внутри что-то оборвалось…
