Копирование запрещено

Тексты Realish защищены авторским правом. Публиковать их на других сайтах, в соцсетях и группах без разрешения редакции нельзя.

Копии в Facebook мы обжалуем: их удаляют, а за повторные нарушения страницы и группы могут заблокировать.

Поделиться историей можно ссылкой.

Встреча в лесу: егерь обнаружил в лесу двух женщин и только через час понял, кто они на самом деле

Встреча в лесу: егерь обнаружил в лесу двух женщин и только через час понял, кто они на самом деле

Меня зовут Николай Петрович Громов, мне 56 лет. Я работаю егерем уже одиннадцать лет. Одиннадцать зим, одиннадцать весен. Почти четыре тысячи рассветов над лесом, которую я знаю лучше, чем линии на собственных ладонях.

Встреча в лесу: егерь обнаружил в лесу двух женщин и только через час понял, кто они на самом деле

До этого была другая жизнь, совсем другая. Двадцать два года я носил погоны следователя по особо важным делам. Начинал еще при Союзе, молодым лейтенантом. Потом город, областное управление. Раскрывал убийства, когда другие разводили руками. Имел благодарности, медали, уважение коллег. Думал, служу закону. Думал, делаю мир чище.

А потом случилось дело Харитонова. Даже сейчас, спустя столько лет, у меня сводит скулы, когда вспоминаю. Был такой предприниматель в нашем городе — Харитонов Вадим Сергеевич. Из «новых», из тех, что в 90-е поднялись на чем попало. Торговые центры, автосалоны, связи в администрации. И была у него страшная привычка. Любил он совсем юных девушек. Ломал судьбы.

Одна из них не выдержала. 19 лет, студентка первого курса. Шагнула с девятого этажа общежития. Оставила записку. В записке имя Харитонова и такие подробности, от которых у меня, битого следака, руки тряслись. Я возбудил дело, собрал доказательства. Нашел еще трех пострадавших, которые согласились давать показания. Все было железобетонно. Статья, срок, справедливость.

А потом меня вызвал к себе генерал. Не буду пересказывать тот разговор. Скажу только, что вышел я из кабинета с четким пониманием: дело закроют. Харитонов – спонсор нужных людей. Друг нужных семей. Неприкасаемый.

Так и вышло. Дело переквалифицировали, потом и вовсе прекратили за отсутствием состава преступления. Крайним сделали охранника Харитонова. Тихого мужика, бывшего десантника, у которого жена болела и двое детей. Якобы это он девочку довел. Якобы приставал. Несчастный даже не понял, что происходит, когда ему дали восемь лет строгого режима. Я видел его глаза в зале суда. До сих пор вижу.

В тот вечер я напился впервые за пятнадцать лет. Пришел домой, сел на кухне и пил, пока бутылка не опустела. Жена... Бывшая жена. Смотрела на меня с порога и молчала. Мы к тому времени уже жили как соседи. Она давно хотела другой жизни, других денег, другого мужа. Такого, как Харитонов, наверное. Через месяц она подала на развод. Я не стал спорить. Рапорт на увольнение написал в тот же день, что подписал бумаги о разводе. Выслуга позволяла. 22 года. Подполковник. Пенсия небольшая, но на хлеб хватит. Продал квартиру, купил старый УАЗ и уехал.

Сначала сам не знал куда. Просто подальше от людей. От их лжи, их денег, их гнилых душ. Лес принял меня не сразу. Первую зиму я чуть не помер. От холода, от глупости, от неумения. Но выжил. Устроился егерем в заказник. Здесь как раз искали человека на дальний кордон, куда никто не хотел ехать. Три дня пути от ближайшего поселка. Связь только по рации, да и та через раз. Электричество от генератора. Вода из ручья. Рай.

Первые годы я просто молчал. Разговаривал только с Угрюмом. Это мой пес. Западная лайка. Серый с черным. Умный как человек, только честнее. Я его щенком забрал у каких-то живодеров, которых задержал на третий год службы. Они его хотели утопить. Мол, бракованный — не лает. А он и правда не лает. Рычит только, когда чует опасность. Зато след берет так, что любая ищейка обзавидуется.

Постепенно я начал оттаивать. Не душой. Душа, наверное, так и осталась мерзлой в некоторых местах. Но злость ушла. Та черная, липкая злость на весь мир, которая жгла меня изнутри первые годы. Лес ее вытянул, забрала себе, растворила в бесконечности болот и ельников.

Здесь я научился заново дышать. Просыпаться не от будильника, а от света. Засыпать не от усталости, а от честно прожитого дня. Моя изба, две комнаты, печка-голландка, крыльцо с видом на распадок стали мне роднее любой городской квартиры. Запах березовых дров, смолистый дух кедрача, терпкая горечь брусничного листа в чае — вот мои радости. Простые. Настоящие.

Каждое утро я обхожу территорию. Зимой на лыжах, летом пешком или на лодке по Чижапке. Проверяю кормушки, солонцы, слежу за браконьерами — этих, к сожалению, меньше не становится. Веду учет зверя, пишу отчеты, выхожу по рации в контору. Иногда принимаю охотников, легальных, с лицензиями. Показываю угодья, слежу, чтобы не нарушали. Работа не пыльная, но и непростая. Лес ошибок не прощает.

У меня есть еще несколько заимок на территории. Охотничьи избушки, раскиданные по лесу на расстоянии дневного перехода друг от друга. Базовая, где я живу постоянно, и три дальних, для обходов. Самая дальняя — на Гнилом озере, почти у границы Заказника. Туда я выбираюсь два-три раза в год, проверить, не развалилось ли. Там глухомань такая, что даже браконьеры не суются. Топи кругом, тропы знаю только я.

Я думал, что видел в этой жизни все. Несправедливость, предательство, человеческую подлость в самых ее мерзких проявлениях. А потом — тишину, покой, искупление трудом и одиночеством. Думал, что нашел свой берег, что доживу здесь до конца, и лес примет мои кости так же спокойно, как принимает палую листву. Но то, что случилось прошлой осенью, изменило все.

Октябрь в тот год выдался теплым, бабье лето затянулось, комар еще не пропал, а по утрам туманы стояли такие, что в трех шагах ничего не видать. Я как раз собирался на дальний обход, проверить заимку на Гнилом озере перед зимой. Угрюм крутился под ногами, тыкался носом в рюкзак, просился со мной. Он всегда чует, когда я надолго ухожу. Взял его, конечно. Без него в лесу как без руки.

Шли два дня. Первую ночь провели в промежуточной заимке на Кривом ручье. Все в порядке, только крыша немного просела, надо будет весной подлатать. Вторую ночь я планировал уже на Гнилом. Торопился. Хотел засветло дойти, пока туман не накрыл.

К озеру вышли под вечер. Солнце уже садилось за ельник, красило воду в темное золото. Тихо было. Ни ветерка, ни птицы. Только комары звенели над ухом — последние в этом году. И тут Угрюм встал. Он никогда не лает, я говорил. Но когда чует человека, замирает, шерсть дыбом, и смотрит. Вот так он и стоял, глядя на заимку.

Я проследил за его взглядом и сам замер. Из трубы шел дым. Тоненькая серая струйка, почти незаметная на фоне вечернего неба. Кто-то топил печь. В моей избе, до которой от ближайшего жилья семьдесят километров через болото.

Первая мысль — браконьеры. Забрались, сволочи. Думают, что здесь их никто не найдет. Но это мы сейчас посмотрим. Я снял с плеча карабин. «Тигр», полуавтомат. Под патрон 7.62. Надежная машинка, не раз выручала. Отщелкнул предохранитель. Знаком приказал Угрюму держаться рядом. Пошли в обход, через ельник, чтобы выйти к избе с тыла.

Подобрался к окну. Стекло мутное, грязное, но разглядеть можно. То, что я увидел, заставило меня замереть.

За столом сидели две женщины. Одна, постарше, лет сорока с лишним, широкоплечая, с короткой стрижкой. Даже через грязное стекло я разглядел татуировки на руках. Синие, тюремные. Она что-то говорила, низко наклонившись к собеседнице. Вторая — совсем молодая, девчонка почти, бледная, с темными кругами под глазами. Она куталась в какое-то тряпье и мелко дрожала, то ли от холода, то ли от страха. Обе были одеты в серые робы. Казенные, мятые. Тюремные.

Беглые. С этапа или из колонии — какая разница? Беглые уголовницы в моей заимке в 70 километрах от ближайшего жилья. Что они здесь делают? Как вообще сюда добрались? Через гнилые топи, где я сам-то прохожу с трудом, зная каждую кочку?

Думать было некогда. Инструкция четко говорит: при обнаружении беглых — задержать, сообщить по рации, дождаться наряда. Никакой самодеятельности. Они могут быть вооружены, опасны, непредсказуемы.

Я обошел избу, встал у двери. Глубокий вдох. Угрюм рядом, напряженный как струна. Ногой вышиб дверь и шагнул внутрь, вскинув карабин.

— Не двигаться! Руки держать на виду!

Молодая вскрикнула, среагировала испуганно. Старшая — иначе. Медленно подняла руки ладонями вперед и посмотрела на меня в упор, без страха, с какой-то тяжелой, усталой обреченностью.

— Спокойно, отец. — Голос у нее был хриплый, низкий, прокуренный. — Мы не вооружены. Можешь проверить.

— Рты закрыли! — Я не опускал ствол. — На пол, лицом вниз, обе!

Молодая всхлипнула, начала сползать по стене. Видно было, что она еле держится на ногах. Старшая не двинулась.

— Слышь, егерь... Ты ведь егерь, да? Мы тебе ничего плохого не сделали. Дверь открыта была, там сырость, замок подгнил. Еду твою не трогали, только печь растопили. Девочка совсем плохая, понимаешь? Ей тепло нужно. — Она покачала головой. Медленно. Устало. — Можешь стрелять. Можешь наряд вызвать. Но сначала выслушай. Десять минут. Потом делай, что хочешь.

Я смотрел на нее поверх прицела. Татуированные пальцы, жилистые руки, шрам на скуле. Такие обычно не просят. Такие либо дерутся, либо бегут. Я только сейчас разглядел лицо второй. Господи. Совсем ребенок. Двадцать, может, двадцать два. Большие глаза, провалившиеся щеки. Волосы тусклые, слипшиеся. И взгляд затравленного зверька, который знает, что бежать некуда.

Что-то екнуло у меня внутри. Что-то, о чем я думал, что оно давно умерло.

— Десять минут, — сказал я, не опуская карабин. — Говори.

Старшая чуть прикрыла глаза — то ли от облегчения, то ли собираясь с мыслями. И заговорила.

— Стреляй, отец, или выслушай. Третьего не дано.

Эти слова она сказала позже, когда я уже дослушал до конца. Когда все внутри меня перевернулось. Когда я понял, что эти десять минут изменят всю мою оставшуюся жизнь. Но об этом позже.

Я стоял у двери. Печь потрескивала, бросая красноватые отблески на бревенчатые стены. Пахло дымом, сыростью и чем-то еще. Кислым, болезненным. Так пахнет человек в горячке. Молодая сползла на лавку, обхватила себя руками и смотрела в пол. Дрожала мелкой дрожью. Это была не игра. Эта девочка была больна. Серьезно больна.

Старшая, та, что с татуировками, стояла напротив по-прежнему с поднятыми руками. Спокойная, как скала. Только глаза живые, цепкие, следят за каждым моим движением.

— Говори, — повторил я. — Время пошло.

Она медленно опустила руки. Я дернул стволом:

— Не балуй.

— Не буду. — Она села на табурет у печи, положила ладони на колени, так, чтобы я видел. — Меня зовут Вера. Это Алина. Мы из ИК-7. Была такая колония в 120 километрах отсюда. «Семерка». Может, слышал?

Слышал. Женская исправительная колония. Строгий режим. Начальником там, если память не изменяет, был какой-то Курганов. «Крепкий хозяйственник», как писали в районной газете.

— Слышал, — буркнул я. — Дальше.

Вера потерла лицо ладонями. В тусклом свете печи ее татуировки казались почти черными. Купола на пальцах. Кресты. Роза на тыльной стороне ладони. Серьезный набор. Не шпана подзаборная.

— Я на зоне шестой год. Статья 105, часть 1. Убийство. — Она говорила ровно, без эмоций, как протокол зачитывала. — Он бил мою дочь. Два года бил. А она терпела, потому что боялась. А потом он ее беременную ударил, и она ребенка потеряла. На седьмом месяце. — Она замолчала. Я видел, как напряглись желваки на ее скулах. — Я его нашла и убила. Молотком. Не жалею. Ни одного дня не жалела. Дочь сейчас в другом городе. Замужем за нормальным человеком.

Я молчал. Такие истории я слышал не раз. Иногда от подозреваемых, иногда от потерпевших. Грань между ними часто оказывалась тоньше волоса.

— А девочка? — кивнул я на Алину.

— Алина на зоне полтора года. Статья 159. Мошенничество в крупном размере. — Вера горько усмехнулась. — Работала бухгалтером в фирме. Начальник воровал, потом испугался проверки и все повесил на нее. Она даже не поняла, что происходит, когда ее закрывали. 22 года. Ни судимостей, ни приводов. Первоходка.

Молодая Алина подняла голову. Глаза у нее были воспаленные, красные. Губы потрескались.

— Я ничего не крала, — прошептала она. — Я вообще... я просто бумаги подписывала, которые он давал. Не читала даже.

— Ей впаяли пятерку, — продолжила Вера. — Отправили к нам на «семерку». И вот тут начинается самое интересное, отец. То, ради чего мы по болотам трое суток шли. — Она подалась вперед. Голос стал тише, жестче. — Начальник колонии, Курганов Игорь Семенович. Слыхал про такого? Уважаемый человек, депутат районный, связи до самой столицы, всем ведал.

Я чуть опустил карабин. Не потому, что поверил, а потому что устал держать на весу.

— Не части. По порядку.

Вера кивнула.

— По порядку так по порядку. Курганов два года назад придумал себе развлечение. Бизнес, можно сказать. Называется «сафари». — Она произнесла это слово так, будто выплюнула что-то гадкое. — Приезжают богатые люди. Из-за границы даже. Платят бешеные деньги и получают развлечение.

— Какое развлечение?

— Охоту, отец. Охоту на людей.

Я молчал. Печь потрескивала. Угрюм у моих ног тихо заворчал — почуял мое напряжение.

— Курганов отбирает заключенных. Молодых, здоровых, красивых. Говорит им: есть шанс на УДО, на работу на объекте. Подписывают бумаги, их вывозят в лес, а там... — Вера сглотнула. Впервые я увидел, как дрогнул ее голос. — Там их выпускают в лес. Дают полчаса форы, а потом выезжают охотники с ружьями, с собаками, с тепловизорами. И начинается охота.

— Врешь.

— Хотела бы.

— У тебя есть доказательства?

— Нет. Только вот это. — Она задрала рукав робы. На предплечье свежий шрам, рваный, розовый. — Пуля. Два месяца назад. Я была в той партии. Семь человек нас выпустили. Вернулись двое. Остальных... — Она махнула рукой. — «Несчастный случай на лесоповале». Так в документах написано.

— Неплохо. — Вера обернулась к Алине. — Потерпи еще немного. — И снова ко мне: — Я выжила. Отлежалась в санчасти. Думала, всё, пронесло. А потом пришли за Алиной.

— За ней?

— За ней. Только не на охоту. Для нее Курганов придумал другое развлечение.

Вера встала. Я вскинул карабин.

— Сядь!

— Посмотри на нее, егерь. Красивая девочка, правда? Молодая. Интеллигентная. Непорченная. Такие у Курганова на особом счету. Для особых клиентов. — Меня передернуло. — Не на охоту, — продолжала Вера. — На утехи. Есть такие, которым стрелять неинтересно. Им другое подавай. Девушку привозят, одурманивают чем-то и... — Она не договорила.

— У Курганова все схвачено. И прокурор районный в доле, и полиция, и эксперт. Концов не найдешь.

Я молчал. Во рту пересохло.

— За Алиной пришли три дня назад. Ночью. Я услышала, как ее выводят. Поняла — всё. Не вернется. И сделала то, что сделала.

— Что ты сделала?

Вера оскалилась. Нехорошо так. По-волчьи.

— Конвоира вырубила. Подручными средствами. Забрала девочку, и мы ушли через дыру в периметре. Есть там одно место, я давно его присмотрела. На всякий случай.

— Как вы сюда добрались?

— Шли. Трое суток. Сначала по дороге, потом по лесу, потом по болотам. Алина еле держалась. У нее температура поднялась под сорок. Мы не знали, куда идем. Просто подальше от «семерки». Нашли эту избу случайно. Думали, отлежимся, а потом... А потом — не знаю. — Она села обратно на табурет. Устала. Тяжело. Впервые я увидел, как сгорбились ее плечи. — Вот такая история, отец. Теперь ты знаешь. Можешь вызывать своих.

Я стоял и думал. История была дикой. Бредовой. Охота на людей, VIP-клиенты, продажный начальник колонии. Такое бывает в плохих книжках. Не в жизни. Но я был следователем 22 года. Я видел вещи и похуже. И я научился чувствовать, когда человек врет, а когда говорит правду. Вера не врала.

— Допустим, — медленно проговорил я. — Допустим, я тебе поверю. Допустим. Вы беглые заключенные. Государственный розыск уже объявлен, наверное. Я обязан сообщить. Устав есть устав.

— Устав, — повторила Вера. — Закон. Порядок. Знакомые слова. — Она подняла на меня глаза. — Ты вот на меня смотришь и видишь уголовницу, убийцу, татуировки, шрамы, зэковские замашки. А я на тебя смотрю и вижу человека, который попал в эту глушь не от хорошей жизни. Который знает, что закон и справедливость — это разные вещи.

Я вздрогнул. Она попала точно.

— Не твое дело.

— Не мое, — согласилась она. — Но ты послушай, отец. Если ты сейчас вызовешь наряд, нас заберут. Только не в изолятор. Курганов об этом позаботится. Его люди нас встретят раньше, чем мы доедем до города. «Попытка к бегству». «Застрелены при задержании». У него все схвачено, понимаешь? Все.

— Так не бывает.

— Бывает. Ты же сам знаешь. Бывает.

Я знал. Харитонов. Тот охранник с глазами побитой собаки. Восемь лет строгого режима за чужие грехи. Бывает. Еще как бывает.

— И что ты предлагаешь?

— Ничего не предлагаю. Я просто прошу: дай нам уйти. Не видел нас, не знаешь ничего. Мы сами куда-нибудь...

Потому что снаружи, очень далеко, на пределе слышимости, раздался звук. Мотор. Несколько моторов. Угрюм вскочил, ощетинился. Я метнулся к окну. По распадку со стороны просеки двигались огни. Фары. Три... Нет. Четыре машины. Или снегоболотоходы. Такие здесь только у военных бывают. Или...

— Это не полиция. — Голос Веры за спиной стал глухим, севшим. — Это его люди. Курганова. У них тепловизоры, у них оружие, и у них приказ.

— Какой приказ?

— Свидетелей не оставлять.

Я обернулся. Вера стояла, сжав кулаки. В ее глазах не было страха, только холодная решимость. Алина рядом с ней выглядела как тень, как призрак.

— Стреляй, отец, — сказала Вера. — Или выслушай. Третьего не дано. Только теперь уже времени на разговоры нет. Теперь или ты с нами, или мы выходим и сдаемся. Тогда хоть тебя не тронут. Может быть.

Огни приближались. До заимки оставалось минут десять, не больше. Я стоял посреди своей избы с карабином в руках и смотрел на двух женщин в тюремных робах. На ту, что убила мучителя своей дочери. На ту, которую готовили в жертву чьим-то грязным забавам. Закон говорил одно, совесть — другое.

Я вспомнил глаза того охранника в зале суда. Вспомнил Харитонова, который так и не ответил за свои дела. Вспомнил генерала, который предложил мне не лезть в политику. Почему ушел в лес... Решение пришло само, как будто и не было никакого выбора.

— В погреб, — сказал я. — Обе. Живо. Там люк под лавкой. Сидеть тихо, как мыши, чтобы не услышали. Не высовываться.

Вера смотрела на меня несколько секунд, потом кивнула.

— Спасибо, отец.

— Пока не за что. Шевелитесь.

Они скрылись в погребе. Я задвинул лавку, набросал сверху какое-то тряпье. Потом подошел к печи и бросил внутрь свою рацию. Пластик зашипел, затрещал, занялся пламенем. Пути назад больше не было.

Через десять минут в дверь постучали. Вежливо так, аккуратно, как в гости пришли.

— Хозяин! Есть кто живой?

Я открыл. На крыльце стояли трое. Крепкие, в камуфляже, при оружии. Лица спокойные, деловые. Профессионалы.

— Вечер добрый, — сказал старший. Высокий, седой, с холодными рыбьими глазами. — Егерь, что ли? Мы из охотхозяйства, проверяем сигнал. Говорят, тут беглые могут быть. Две бабы с «семерки». Не видал?

— Не видал. — Я пожал плечами. — Я тут три дня не был, обход делаю. Только пришел, печь холодная была.

Седой оглядел меня внимательно, изучающе. Потом перевел взгляд на Угрюма, который стоял рядом со мной и тихо рычал.

— Собачка у тебя нервная. Чужих не любит.

— Ясно. — Он помолчал. — Ну, если увидишь чего, свистни. Вот частота. — Протянул бумажку. — Награда будет.

— Понял, свистну.

Они ушли к своим машинам. Но седой уже у вездехода обернулся:

— Двери. Два размера. Женские.

Я видел, как он нахмурился.

— Мы еще вернемся, отец, — сказал он негромко. — Проверим получше. Места тут глухие. Мало ли что.

Вездеходы взревели и ушли в темноту. Я стоял на крыльце и смотрел им вслед. Сердце билось ровно. Странно. Я думал, что буду бояться. А страха не было. Была только ясность. Не для разговоров.

Когда гул моторов стих вдалеке, я еще несколько минут стоял на крыльце, вслушиваясь в темноту. Лес молчала. Даже ветер улегся, словно притаился вместе со мной. Угрюм ткнулся носом в мою ладонь. Я машинально потрепал его по загривку.

— Вляпались мы, брат, — сказал я тихо. — По самые уши вляпались.

Он посмотрел на меня снизу вверх. В собачьих глазах — только преданность и готовность идти за мной хоть в огонь, хоть в воду. Вот бы люди так умели.

Я вернулся в избу, задвинул засов. Отодвинул лавку, откинул крышку погреба.

— Вылезайте. Ушли они.

Первой показалась Вера. Выбралась ловко, по-кошачьи, огляделась. Потом протянула руку вниз. В погребе было сыро и холодно, Алину колотило еще сильнее.

— Надолго ушли? — спросила Вера.

— Нет. Вернутся. Старший следы заметил.

Вера выругалась сквозь зубы. Коротко, зло.

— Значит, до утра, может, раньше?

— Может.

Я подбросил дров в печь. Алину усадил поближе к огню, накинул на плечи свое одеяло. Старое, верблюжье, еще с армейских времен. Она благодарно кивнула, зубы стучали так, что говорить не могла. Вера села напротив меня, по другую сторону печи. Молчала, ждала. Понимала, что сейчас слово за мной.

А я сидел и думал. Странное это чувство, когда жизнь ставит тебя перед выбором, которого ты не просил. Ты одиннадцать лет бежал от таких выборов. Одиннадцать лет прятался в лесу, убеждая себя, что это не бегство, а мудрость. Что человек имеет право на покой. Что я свое отвоевал, отслужил, отстрадал, и теперь могу просто жить. Тихо, незаметно, в ладу с совестью. А совесть-то, оказывается, никуда не делась. Затаилась. Ждала своего часа. И дождалась.

Я смотрел на огонь и думал о том седом с рыбьими глазами. Профессионал, сразу видно. Такие не отступают. Такие роют до конца, пока не найдут. А если найдут? Вера правильно сказала. Свидетелей не оставят. Ни их, ни меня.

Можно было еще отыграть назад. Выйти к ним утром, сказать: «Ошибся, старый дурак, они в погребе прятались, я не знал». Сдать женщин, получить свою награду, вернуться к прежней жизни. Только вот какая штука. Я попробовал представить, как это сделаю, и не смог. Физически не смог. Словно внутри что-то встало поперек, как кость в горле.

Харитонов. Опять он, черт бы его побрал. Столько лет прошло, а никак не отпускает. Тогда я промолчал, подчинился системе, проглотил свое бессилие, ушел в отставку. Убедил себя, что ничего не мог сделать, что один человек против машины — это даже не бой, это самоубийство. А потом 11 лет просыпался по ночам и видел глаза того охранника. Невиновного человека, которого я не защитил.

Сейчас передо мной сидели еще двое. Тоже невиновных — по-своему, по-человечески. Вера убила мразь, которая заслуживала смерти. Алина вообще ни в чем не виновата, просто оказалась не в том месте, не в то время. И если я их сдам, они умрут. Это я понимал отчетливо, без всяких иллюзий. Курганов своих жертв не отпускает, слишком много они знают.

Так что же, опять промолчать? Опять подчиниться? Опять убедить себя, что ничего не мог сделать? Нет, хватит.

— Вера, — сказал я.

Она подняла голову.

— Слушай меня внимательно. Я сейчас скажу кое-что, и ты не перебивай. Потом вопросы. Это ты уже поняла. Но и оставаться здесь нельзя. К утру они вернутся с подкреплением, прочешут все вокруг. У них техника, тепловизоры, люди. У меня карабин, собака и две полудохлые беглянки на шее. Расклад не в нашу пользу.

— Я не полудохлая, — хрипло возразила Вера.

— Ты нет. А девчонка твоя — да, посмотри на нее.

Мы оба посмотрели на Алину. Она привалилась к стене. Дышала тяжело, со свистом. Губы сухие и потрескавшиеся. Щеки горят. Даже отсюда видно.

— Сколько она так протянет? — спросил я.

— Не знаю. День, два. Ей антибиотики нужны. И тепло, и покой.

— Антибиотиков у меня нет. Тепла и покоя тоже не предвидится. — Я помолчал. — Но есть другой вариант. Километрах в двадцати отсюда живет один человек. Давний знакомый. Мы с ним не друзья, мягко говоря. Но у него есть аптечка и есть связи. Если договориться, может помочь.

— А если не договориться?

— Тогда будет плохо. Но выбора у нас нет. Здесь оставаться нельзя. А девчонка без лекарств не дойдет до безопасного места.

Вера смотрела на меня долго. Потом спросила:

— Почему ты это делаешь?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Может, совесть проснулась. Может, просто устал в стороне стоять.

— Тебя убьют из-за нас. Ты понимаешь?

— Понимаю. Но лучше так, чем потом до конца жизни в зеркало смотреть не мочь.

Она кивнула. Медленно, серьезно.

— Я тебя не забуду, егерь. Чем бы это ни кончилось, не забуду.

— Николай, — сказал я. — Николай Петрович. Давай по-человечески.

— Николай Петрович... — Она чуть улыбнулась. Первый раз за все время. — А я Вера Сергеевна. Будем знакомы.

Выходить решили через час, когда Алина немного согреется. Я пока собрал все необходимое. Патроны, нож, фонарик, веревку, запас еды на пару дней. Немного, но лишний вес сейчас враг. Идти придется быстро. По бездорожью, в темноте.

Путь я выбрал через Гнилые топи. Те самые, через которые никто в здравом уме не сунется. Опасно, да. Но там и искать не будут. Решат, что мы пошли в другую сторону, к жилью.

Угрюм сидел у двери и смотрел на меня. Понимал, умная башка, что уходим надолго. Может, навсегда.

— Извини, брат, — сказал я ему. — Так вышло.

Он вильнул хвостом, мол, да ладно, хозяин. Куда ты, туда и я.

Алина к этому времени немного пришла в себя. Открыла глаза, смогла выпить горячего чаю с брусничным листом. Я добавил туда меду. Неизвестно, когда еще получится нормально поесть.

— Спасибо вам, — прошептала она, — за все.

— После поблагодаришь, если выберемся.

Она посмотрела на меня, как олененок перед волком.

— Выберемся? — спросила она. — Правда?

Врать я не умел никогда, но и правду говорить не время было.

— Постараемся, — сказал я. — А теперь слушай меня. Пойдем ночью через болото. Идти будет тяжело, но ты должна терпеть, не отставать, не шуметь, делать то, что говорю. Справишься?

Она кивнула.

— Справлюсь.

Вышли в полночь. Луна висела низко, желтая, ущербная. Света давала мало, но хватало, чтобы не переломать ноги. Мы шли гуськом. Я впереди, за мной Вера с Алиной. Угрюм замыкал. Он всегда так ходит. Прикрывает тыл.

Лес ночью — это особый мир. Звуки другие, запахи другие. Днем лес живет открыто, напоказ, а ночью прячется, таится. Каждый шорох кажется громким, каждая тень — угрозой.

Первый час шли по твердому вдоль ручья. Алина держалась. Из последних сил, но держалась. Вера поддерживала ее под локоть, тихо что-то говорила, подбадривала. Я все больше уважал эту женщину. Крепкая. Настоящая.

Потом началось болото. Гнилые топи. Место гиблое. Это все местные знают. Трясина, обманчивый мох, окна черной воды под слоем ряски. Один неверный шаг — и затянет. Не сразу. Медленно, но верно. Будешь барахтаться, кричать — только глубже увязнешь. Много людей здесь сгинуло за века. Местные сюда не суются, браконьеры тем более. А я сунулся. Давно еще, в первые годы. Изучил тропы, пометил вешками. Не все, конечно, болото огромное, но достаточно, чтобы пройти.

— След в след, — сказал я женщинам. — Ни шагу в сторону, ясно?

Они кивнули.

Мы шли. Под ногами чавкало, хлюпало. Вонь стояла тяжелая, болотная, гнилостная. Комары звенели над головой. Здесь их было втрое больше, чем в сухом лесу. Алина оступилась раз, другой. Вера каждый раз подхватывала, не давала упасть. Я видел, как тяжело им обеим, но темп сбавлять было нельзя. До рассвета нужно было пройти топи и выйти на твердую землю.

К четырем утра Алина уже не шла. Висела на Вере, едва переставляя ноги. Дыхание совсем сбилось, в груди хрипело. Плохо дело. Мы выбрались на небольшой островок посреди болота.

— Десять минут.

Алина осела на землю, свернулась калачиком. Вера присела рядом, положила ее голову себе на колени.

— Горит вся, — сказала тихо. — Не дотянет она, Николай Петрович. Не дотянет.

Я молча достал флягу, протянул ей. Она отпила, смочила Алине губы.

— До Михея еще километров пятнадцать, — сказал я. — К вечеру дойдем.

— Не дойдем. Если сбавим темп, нас догонят.

Вера помолчала, потом сказала:

— Оставь нас. Уходи один.

Я посмотрел на нее.

— Что?

— Ты слышал. Мы — обуза. Из-за нас ты погибнешь. А так хоть ты выберешься. Скажешь потом кому надо, расскажешь правду. Лучше, чем втроем в яму лечь.

Я встал. Она тоже поднялась. Медленно, тяжело.

— Слушай меня, Вера Сергеевна, — сказал я. — Слушай и запоминай. Я двадцать два года ловил убийц. Видел всякое. И кровь, и грязь, и предательство. Ушел потому, что не смог предателем стать. И теперь, когда мне почти шестьдесят, когда я наконец нашел место, где совесть не мучает, ты предлагаешь мне бросить двух женщин умирать в болоте? — Она молчала. — Не дождешься, — сказал я. — Или вместе выберемся, или вместе ляжем. Третьего не дано. Ты сама так говорила.

Она смотрела на меня несколько секунд. Потом впервые я увидел, как по ее щеке скатилась слеза. Одна, быстрая. Она тут же ее смахнула.

— Упрямый черт, — сказала она. — Откуда вы такие беретесь?

— Из леса, — ответил я. — Подъем. Пошли.

Мы шли. Рассвет застал нас на краю болота. Небо посерело, потом порозовело. Туман стелился над трясиной, густой, молочный. И тогда я увидел дым. Далеко, за болотом, в стороне Гнилого озера, там, где осталась моя заимка. Черный столб поднимался в небо, расплывался, таял. Большой пожар. Очень большой.

— Это что? — спросила Вера.

Я не ответил. Я и так знал что. Они сожгли мою избу. Ту самую, где я прожил одиннадцать лет. Где топил печь долгими зимними вечерами. Где читал книги при свете керосинки. Где разговаривал с Угрюмом, как с человеком. Мой дом. Мое убежище. Моя последняя пристань. Курганов сжег ее. Чтобы я знал: пути назад нет. Что ж, он прав.

— Пошли, — сказал я. — До Михея еще далеко. Охота началась всерьез.

Мы выбрались из болота к полудню. Алина к тому времени уже бредила. Несла какую-то чушь про бумаги, про подпись, просила прощения у кого-то невидимого. Жар был такой, что я чувствовал его, просто положив руку ей на лоб.

— Плохо дело, — сказала Вера. — Очень плохо.

Я кивнул. Видно было и без слов.

Мы остановились в небольшом распадке под прикрытием густого ельника. Место неприметное, с воздуха не заметишь. Нужен был отдых. Хотя бы пара часов. Дальше идти в таком состоянии — верная смерть.

Я развел маленький костерок, бездымный, как учили еще в армии. Сухие ветки, минимум пламени, максимум жара. Вера уложила Алину поближе к огню, укутала всем, что было.

— Расскажи мне про нее, — попросил я, пока грелся чай.

Вера помолчала. Потом заговорила, тихо, глядя в огонь.

— Алина Дмитриевна Соколова. 22 года. Родилась в городе. Единственный ребенок в семье. Отец — инженер, мать — учительница. Нормальная семья, нормальная жизнь. Школу окончила с медалью, поступила в университет на экономический. Работала и училась одновременно. Родители небогатые, помогать особо не могли. — Она помолчала. — Устроилась бухгалтером в фирму. «Золотой стандарт» называлась. Торговали чем-то, стройматериалами вроде. Солидный такой дядька, представительный... Алина нарадоваться не могла. Работа хорошая, зарплата приличная, начальник вежливый. Не понимала, дурочка, что ее с первого дня на заклание готовили.

— Как это?

— А так. Ковальчук два года деньги из фирмы выводил. Миллионами. Схемы мутные. А когда запахло жареным, он все на нее свалил. Мол, главный бухгалтер воровала, я ни при чем. Документы-то все с ее подписью.

Я сплюнул. Знакомая схема.

— Еще бы. Ей впаяли пять лет по 159-й. Мошенничество в особо крупном. А Ковальчук чист, как стеклышко. Еще и потерпевшим проходил.

— А родители?

— Отец инсульт получил, когда узнал про приговор. Мать на пенсии. Алина с ней даже поговорить толком не может. Свиданий почти не дают.

Я посмотрел на спящую девушку. Худое лицо. Запавшие глаза. Обкусанные губы. Ребенок еще совсем. Жизнь только начиналась — и вот так обломалась.

— На зоне ее сразу приметили, — продолжала Вера. — Молодая, красивая, интеллигентная, первоходка. Я ее под крыло взяла в первый же день, иначе не выжила бы. На зоне ведь как? Или ты чья-то, или ты ничья. А ничьих там... — Она не договорила. Понял. — Полтора года я ее берегла, как дочь родную. А потом пришел Курганов со своим сафари.

Вера замолчала. Я ждал.

— Он давно на нее облизывался. Я видела этот взгляд, как на кусок мяса. Но тронуть не мог, пока я рядом. А тут подвернулся случай. ВИП-клиент приехал из столицы. Особые запросы. Молодая, чистая, образованная. Курганов сразу про Алину вспомнил.

— И тогда ты ее вытащила.

— И тогда я ее вытащила. — Вера посмотрела на меня. — Не жалею. Что бы ни случилось, не жалею.

Я молча кивнул. Слова были лишними.

Отдых затянулся на три часа. Я задремал, чутко, вполуха, как приучил лес. Угрюм лежал рядом, сторожил. Он спать умел так, что одно ухо всегда на стреме. Проснулся от его тихого рычания. Сразу за карабин, откатился в сторону, к дереву. Вера тоже среагировала мгновенно, накрыла собой Алину, прижала к земле.

— Что? — одними губами спросила она.

Я прислушался. Тихо. Только ветер в кронах, да где-то далеко дятел стучит. Угрюм смотрел в одну точку, на восток. Шерсть дыбом, уши прижаты. Так он реагирует только на людей.

Я медленно поднял руку. Подождал. Минута. Другая. Ничего. Может, показалось? Нет. Мой пес зверей знает. На них он реагирует иначе — интересом, не страхом.

— Это не человек?

— Это люди. — Я встал. — Уходим. Быстро.

Мы подхватили Алину. Она очнулась, но соображала плохо. Двинулись на запад, вглубь леса. Я петлял, путал след. Несколько раз проходил по ручьям. Старые следаковские привычки заметать следы. Через час Угрюм успокоился. Но я знал: они рядом. Охотники Курганова идут по нашему следу, как волки по кровяному. Может, отстали. Может, потеряли след в болоте. Но не бросили. Это точно.

К вечеру мы вышли к зимовью Михея. Избушка стояла в глухом распадке у подножия сопки. Неприметная, почерневшая от времени. Непосвященный прошел бы мимо, не заметив. Но я знал это место. Сам сюда не раз наведывался, пытаясь поймать хозяина на браконьерстве.

Михей Лукич Зотов. 72 года. Сухой, как жердь. Хитрый, как лис. Браконьерил всю жизнь. Еще при Советах начинал. Его ловили раз пятнадцать. Штрафовали. Грозили сроком. А он все равно свое гнул. «Кого хочу, того и бью». Упрямый старик. Несгибаемый. Мы с ним враждовали давно. Я по долгу службы, он из принципа. Но убивать друг друга не пытались. И негласный уговор был: в крайнем случае помогаем. Лес шуток не любит. Сегодня ты, завтра тебя.

Сейчас был тот самый крайний случай.

— Жди здесь, — сказал я Вере. — Угрюм, охраняй.

И пошел к избушке. Постучал условным стуком. Три коротких, два длинных. Михей сам этот сигнал придумал, еще когда мы в первый раз договаривались о перемирии.

Дверь открылась. В проеме стоял старик. Седой, бородатый, с берданкой в руках. Узкие глаза смотрели настороженно.

— Громов? Какими судьбами?

— Нужна помощь, Лукич.

Он помолчал. Оглядел меня с головы до ног. Я знал, как выгляжу. Измотанный, с красными от недосыпа глазами. Не лучший вид для переговоров.

— Заходи, — сказал он наконец. — Поговорим.

В избушке пахло дымом, травами, старым тулупом. Михей жил скудно, но основательно. Печка, лежанка, стол с лавкой. На стенах капканы, шкуры, пучки сушеных трав. В углу иконка, закопченная, древняя.

— Говори, — сказал он, садясь напротив.

Я рассказал. Коротко, без лишних подробностей. Две беглые, охота Курганова, преследователи на хвосте.

Михей слушал молча. Потом надолго замолчал, глядя в окно.

— Курганов, значит, — сказал наконец. — Слыхал про него. Много чего слыхал.

— Правда?

— А то. У меня, Громов, своя разведка. Охотники, рыбаки, местные. Все болтают. Про «сафари» его. Давно слухи ходят. Только никто не верил. Думали, байки.

— Не байки.

— Теперь вижу. — Он помолчал. — Девка-то совсем плохая?

— Совсем. Антибиотики нужны. Есть у тебя?

Михей пожевал губами.

— Есть. Ампициллин, еще кое-что. Охотник прошлой зимой оставил. Знаешь, Громов, что это значит?

— Понимаю. Если Курганов узнает, что я вам помог, мне конец. И тебе конец. И девкам твоим конец.

— Знаю. И все равно просишь.

— А что мне еще делать, Лукич? Бросить их?

Он долго смотрел на меня. Потом усмехнулся. Криво. Одним углом рта.

— Эх, Громов, Громов. Тебе бы на войну, в партизаны какие-нибудь. Там таким место.

— Может, еще повоюю.

— Может, и повоюешь.

Он встал, полез в угол, где стоял большой сундук. Достал аптечку. Старую, брезентовую, армейскую.

— Держи. Там и антибиотики, и жаропонижающие, и бинты. Разберешься.

Я взял аптечку. Тяжелая.

— Спасибо, Лукич. Сочтемся.

— Сочтемся, — согласился он. — Живы будем.

Вера вколола Алине антибиотик. Доза лошадиная. Но выбирать не приходилось. Девчонка даже не проснулась. Только застонала, когда игла вошла.

Мы сидели в избушке Михея. Ждали. За окном темнело. Старик кипятил чай на печи. Гремел кружками.

— Останетесь до утра, — сказал он. — Ночью в лес соваться – дурость. Отдохнете, поедите. А утром уходите.

— Не знаю...

— Понял. — Он обернулся. В руках кружки с чаем. Горячим, душистым. — И еще. Есть у меня рация. Самодельная. На запасной частоте сидит. Курганов о ней не знает. Я послушаю, что они там болтают. Может, узнаю что полезное.

— Спасибо, Лукич.

— Не благодари. Мне самому интересно. Не люблю, когда в моем лесу... — Он не договорил.

Я смотрел в окно, в темноту. Угрюм дремал у моих ног, но я знал, он тоже не спит по-настоящему. Чует мое беспокойство. Вера уснула, положив голову на стол. Намаялась за день. Намучилась. А ведь ей под пятьдесят уже. Немолодая женщина. С больной спиной и подбитым здоровьем. А тащила Алину на себе, ни разу не пожаловалась. Сильная. Настоящая.

Курганов не отступит, это ясно. Его люди продолжают поиски, сужают кольцо. Рано или поздно выйдут на след. И что тогда? Сдаться? Бежать дальше? Докуда? До Северного полюса? Нет. Бежать не вариант. С больной девчонкой, без припасов, без связи с внешним миром далеко не уйдем. Нас загонят, как зверей. Нет. Значит, надо менять правила игры.

Я вспомнил одно место. Чертова Падь, так местные называют. Узкое ущелье между двух сопок с единственным проходом. Там еще партизаны прятались в Гражданскую. А потом старообрядцы, когда от советской власти бежали. Место гиблое, нехорошее, но именно поэтому никто туда не суется. Я знаю туда дорогу. Единственный, наверное, кто знает. И если увезти туда женщин, закрепиться, там можно держать оборону. Там один человек может остановить десятерых, если, конечно, хватит патронов. И удачи.

Под утро Михей растолкал меня. Я и не заметил, как задремал.

— Громов! Громов, проснись!

— А? Что?

— Слушай.

Он включил рацию. Сквозь треск и помехи пробивались голоса. Отрывистые, командирские.

— ...группа зачистки... Восемь человек... Шатун командует... Приказ: свидетелей не оставлять.

Я похолодел.

— Шатун? — переспросил Михей. — Знаешь такого?

— Нет.

— А я знаю. Бывший спецназовец. Воевал где-то. Теперь на Курганова работает. Серьезный человек, Громов. Очень серьезный.

Восемь человек. С тепловизорами. Против меня одного. С карабином и собакой.

— Когда они будут здесь?

— Если по следу идут, к вечеру. Может, раньше.

Я встал. Вера уже не спала. Слушала, бледная.

— Уходим, — сказал я. — Сейчас.

— Куда? — спросила она.

— В Чертову Падь. Там встретим.

Алина еще слабая, но уже в сознании. Антибиотик подействовал. Температура спала. Идти сама пока не могла, но хотя бы держалась на ногах, когда ее поддерживали.

На пороге Михей сунул мне в руки сверток.

— Что это?

— Патроны. Семерка шестьдесят два. Под твой «Тигр». Сотня штук. Больше нет.

Я посмотрел на него. Старый браконьер, который рисковал всем, помогая беглым.

— Лукич...

— Иди уже, — буркнул он. — И это... Удачи, Громов. Она тебе понадобится.

Мы ушли в лес. Солнце поднималось над ельником, золотило верхушки деревьев. Где-то позади — восемь вооруженных людей с приказом убивать. Впереди — Чертова Падь и последний шанс.

До Чертовой Пади добрались к полудню. Алина все еще была слаба, хоть и держалась молодцом. Антибиотик сделал свое дело: жар спал, бред прекратился. Но силы еще не вернулись, и каждый километр давался ей с трудом. Вера тащила ее на себе, как тогда, в болоте. Я предлагал помочь. Она отказывалась. «Справлюсь, — говорила. — Ты лучше дорогу смотри».

Смотрел. Лес здесь была глухим, бурелом, овраги. Звериные тропы петляли между стволами, терялись в папоротнике. Даже Угрюм, и тот шел осторожно, принюхиваясь к каждому кусту. К полудню начался подъем. Сопки здесь невысокие, но крутые. Карабкаться приходилось чуть ли не на четвереньках. Алина выдохлась окончательно, и последние сто метров я нес ее на руках. Легкая как пушинка, кожа да кости.

— Спасибо, — прошептала она, когда я опустил ее на землю. — Простите, что я такая обуза.

— Не говори глупостей. Отдышись.

Мы стояли на гребне сопки. Внизу, в распадке между двух склонов, лежала Чертова Падь. Узкое ущелье, метров триста в длину и не больше пятидесяти в ширину. С обеих сторон отвесные скалы, поросшие мхом и чахлыми березками. Дно завалено камнями, валунами, упавшими деревьями. Ручей бежит посередине, мелкий, но шумный. И только один вход. С севера, где ущелье сужается до десяти метров. Горлышко бутылки. Идеальное место для обороны.

— Здесь? — спросила Вера, оглядываясь.

— Здесь. Мрачное место, зато надежное. Пошли вниз.

На дне ущелья было сыро и холодно. Солнце сюда почти не заглядывало, только утром на пару часов. Пахло прелой листвой, мокрым камнем, грибами. В дальнем конце пади, под нависшей скалой, я когда-то нашел пещеру, небольшую, но сухую. Там можно было развести огонь, укрыться от дождя и ветра. Туда я и повел женщин.

— Располагайтесь, — сказал я, когда мы добрались. — Костер можно, дым уйдет в трещину наверху, снаружи не видно. Еды хватит на пару дней.

Вера посмотрела на меня внимательно.

— А ты?

— А я пойду готовить встречу гостям.

Следующие несколько часов я работал. Работал так, как не работал давно. Руки помнили и армейскую науку, и следаковские хитрости, и охотничьи премудрости. Все пригодилось.

Первым делом — волчьи ямы. Три штуки на подходе к горлышку ущелья. Копать пришлось голыми руками и ножом, лопаты не было. Глубина — по пояс, на дне — заостренные колья. Сверху — тонкие ветки, листва, мох. Несмертельные, но ногу сломать запросто. А человек со сломанной ногой уже не боец.

Потом — растяжки. Михей дал мне пару сигнальных ракет еще с советских времен. Я приладил их к тонкой проволоке, натянутой поперек тропы. Заденешь — полыхнет красным, на весь лес видно. И я буду знать, где противник.

Дальше — засеки. Подпилил несколько деревьев на склоне так, чтобы от толчка рухнули вниз. Натянул веревку: дернешь — и целая береза летит на голову. Старый партизанский фокус, еще дед рассказывал.

И, наконец, позиции. Выбрал три точки на склонах, откуда простреливалось все ущелье. Расчистил сектора обстрела, приготовил лёжки.

Карабин, патроны, фляга с водой. К вечеру я выдохся. Сел на камень, привалился спиной к скале. Угрюм подошел, лёг рядом, положил морду мне на колено.

— Устал, брат? — спросил я.

Он вздохнул. По-человечески так, тяжело.

— Я тоже.

Вера нашла меня уже в сумерках. Пришла тихо, как кошка. Я даже не услышал шагов. Только Угрюм поднял голову, узнал, успокоился.

— Алина уснула, — сказала она, садясь рядом. — Температура нормальная, дышит ровно. Кажется, пошла на поправку.

— Хорошо.

Она помолчала, потом спросила:

— Что ты тут делал весь день?

— Готовился.

— К чему?

— К войне.

Я показал ей ямы, растяжки, засеки. Объяснил, как работает каждая ловушка. Вера слушала внимательно, кивала.

— Ты где этому научился?

— Жизнь научила. Армия, работа, лес. Всё пригодилось.

— А стрелять?

— Стрелять тоже. Мастер спорта по пулевой стрельбе, между прочим. В молодости.

Она присвистнула.

— Серьезный ты мужик, Николай Петрович.

— Какой есть.

Мы помолчали. Темнело быстро. Здесь, в ущелье, ночь наступала раньше, чем наверху.

— Слушай, — сказала вдруг Вера. — Я тебе кое-что не рассказала.

— Что?

— Про себя. Про то, чем занималась до зоны. — Я повернулся к ней. В сумерках ее лицо казалось вырезанным из камня. Жесткие скулы, прямой нос, упрямый подбородок. — Я ведь не всегда была уголовницей, — сказала она. — До того, как муж и дочери... До того, как это случилось... Я работала. В охране.

— В какой охране?

— В серьезной. ЧОП «Рубеж», может, слышал? Охраняли бизнесменов, банкиров, политиков. Я была инструктором по рукопашному бою. И по стрельбе тоже. Десять лет отработала, пока дочь не родила. Потом ушла. Занялась семьей. А потом... — Она махнула рукой.

Я смотрел на нее по-новому. Вот откуда эта выправка. Эта собранность. Это спокойствие под давлением. Не просто зэчка с татуировками. Профессионал.

— И как ты... — Я замялся. — Как убила...

Она усмехнулась.

— Просто. Пришла к нему домой, когда дочь была в больнице. Он открыл, думал, теща пришла. А я... Молоток был у меня в сумке. Строительный, тяжелый. Одного удара хватило. — Она сказала это так буднично, что у меня мурашки побежали по спине. — Не жалею, — добавила она. — Ни секунды. Он заслужил.

— Верю.

— И вот что я хочу сказать, Николай Петрович. Завтра, когда они придут, я буду рядом. Не в пещере, не с Алиной. Рядом с тобой. На позиции.

— Ты не обязана.

— Обязана. Моя и Алинина жизнь на кону. Ты в нее влез из-за нас. Так что не спорь.

Я хотел возразить. Хотел сказать, что это опасно. Что она — женщина. Что без нее Алина пропадет. Но посмотрел в ее глаза и промолчал. Там была такая решимость, что спорить было бесполезно.

— Ладно, — сказал я. — Стрелять-то хоть не разучилась?

— Проверим.

Ночью мы по очереди дежурили. Я первую половину, Вера — вторую. Угрюм бродил туда-сюда, принюхивался, прислушивался. Тихо было. Только ветер шумел в кронах, да где-то ухал филин. Под утро я задремал и тут же проснулся от прикосновения Вериной руки.

— Громов, слышишь?

Я прислушался. Далеко. Очень далеко. Еле различимый гул.

— Слышу. Буди Алину. В пещеру. И не высовываться.

Вера кивнула и исчезла в темноте.

Я занял позицию на склоне над самым горлышком ущелья. Отсюда видно все – и тропу, и ямы, и растяжки. Карабин лег в руки привычно, как продолжение тела. Сердце билось ровно. Страха не было. Была только ясность, холодная, звенящая. Восемь профессионалов с тепловизорами, с оружием, с техникой, с приказом убивать. А здесь – я. Один старый егерь с карабином и собакой. Посмотрим, кто кого.

Они появились на рассвете. Сначала я увидел движение на опушке, метрах в трехстах от входа в ущелье. Потом силуэты. Один, два, пять... Восемь человек. Цепью. Идут осторожно. Профессионально идут. Прикрывают друг друга, не сбиваются в кучу. Я приник к прицелу. Оптика у «Тигра» хорошая, четырехкратная, лица видно отчетливо. Молодые, жесткие, сосредоточенные. Камуфляж, разгрузки, автоматы. Серьезные ребята. Не менты, те так не ходят.

Высокий, седой. Тот самый, что приходил на заимку. Рыбьи глаза, тонкие губы. Шатун, надо полагать. Командир.

Они остановились у кромки леса, не выходя на открытое место. Шатун поднял руку — сигнал. Двое отделились, пошли вперед. Разведка. Умно. Не лезут напролом, прощупывают.

Я ждал. Палец на спусковом крючке. Дыхание ровное. Как на соревнованиях, только цена промаха — жизнь.

Разведчики дошли до первой растяжки. Один заметил, присел, показал напарнику. Тот кивнул. Аккуратно обошли. Вторую тоже нашли. Третью — нет. Вспышка, треск. Красный огонь взвился в небо. Один из разведчиков отшатнулся, выругался. Второй упал, откатился в сторону, вскинул автомат. Поздно.

Я выстрелил. Первая пуля в плечо тому, что с обнаженным оружием. Он крутанулся, упал. Жив. Я видел, как он зажимает рану, пытается отползти. Вторая — под ноги второму. Предупреждение. Он замер.

— Лежать! — крикнул я. — Руки за голову!

Он послушался.

Потом что-то заорал он. Его люди рассыпаются, занимают позиции. Ищут, откуда стреляли. Пусть ищут. Я сменил позицию раньше, чем они засекли вспышку.

Следующий час был адом. Они пошли в атаку. Грамотно, перебежками, прикрывая друг друга огнем. Автоматные очереди рвали воздух. Пули щелкали по камням вокруг моей лёжки. Я отвечал редко, экономя патроны. Каждый выстрел — прицельный. Ещё одного зацепил в ногу, когда он неудачно высунулся из-за валуна. Ещё одного сбил с дерева, куда тот залез, чтобы высмотреть мою позицию. Куда попал — не видел, но он свалился и больше не поднимался. Четверо из восьми выведены из строя. Неплохо для начала.

Но оставшиеся четверо всё ближе, и патроны у меня не бесконечные. Я перекатился за камень, сменил магазин. Руки работали на автомате. Зарядить, передёрнуть, прицелиться. Тело помнило, даже когда голова отключалась.

И тут новый звук. Выстрел, но не автоматный. Сухой, хлёсткий. Винтовочный. Пуля выбила каменную крошку в сантиметре от моей головы. Снайпер. У них есть снайпер.

Я вжался в землю. Сердце заколотилось. Вот это серьёзно. Автоматчиков я ещё переиграю, но снайпер — это другой уровень. Осторожно выглянул. Где он? На дереве? За валуном? На склоне? Вспышка. Выстрел. Пуля прошла над самым ухом. Я почувствовал ветер. Близко. Очень близко.

Засёк. Склон напротив, за большой сосной. Хорошая позиция. И обзор, и укрытие.

Я прицелился. Ждал. Секунда. Две. Три.

Он высунулся. На долю секунды, чтобы посмотреть в прицел.

Я выстрелил.

Попал. Видел, как он дёрнулся. Как выронил винтовку. Потом сполз вниз, оставляя на коре тёмный след.

Шатун. Это был Шатун. Седая голова. Рыбьи глаза. Готов.

После этого всё как-то смазалось. Оставшиеся трое наёмников отступили. Быстро, грамотно, не подставляясь. Утащили с собой раненых. Тех, кто мог двигаться. Мёртвых оставили. Я не преследовал. Не было сил. И патронов тоже почти не осталось.

Когда стрельба стихла, я попытался встать и не смог. Левая рука не слушалась. Рукав набряк от крови. Ранен. Когда — не заметил. Адреналин глушил боль. Теперь накатило. Тупая, пульсирующая, тошнотворная.

— Громов! — Вера.

Бежит ко мне сверху по склону. В руках мой запасной карабин. Откуда взяла — непонятно.

— Громов, ты живой?

— Живой... Кажется.

Она присела рядом, осмотрела руку. Лицо — бледное, но спокойное.

— Что?

— Навылет. Кость не задета. Повезло.

— Угу. Очень повезло.

Она разорвала рукав, перетянула рану бинтом из аптечки Михея. Больно было. Адски. Но терпимо.

— Сколько их осталось? — спросила она.

— Трое. Может, четверо. Остальных положили.

— Положили?

— Ну, или покалечили. Главного точно снял. Шатуна.

Вера кивнула.

— Я видела. С верхней позиции. Красивый выстрел.

— Спасибо.

Я попытался сесть. Голова закружилась.

— Они вернутся?

— Не знаю. Но думаю, да. Отступили, чтобы перегруппироваться или вызвать подкрепление.

Подкрепление. Курганов. Я вспомнил то, что слышал по рации Михея. «Если не справитесь, еду сам и закрываю вопрос». Значит, приедет. Лично.

— Помоги встать, — сказал я. — Тебе лежать надо.

— Некогда. Надо проверить ловушки, пополнить боезапас. Они вернутся, и мы должны быть готовы.

Вера посмотрела на меня долго. Потом протянула руку.

— Упрямый черт.

— Сама такая.

К вечеру мы привели позиции в порядок. Я обшарил тела убитых наемников. Нашел два автомата, пистолет, несколько магазинов. Негусто, но лучше, чем ничего. Рация у одного разбита пулей. Жаль, пригодилась бы.

Алина вышла из пещеры ближе к ночи, бледная, но на ногах. Смотрела на нас, на мою перевязанную руку, на Веру с автоматом, и молчала.

— Ты как? — спросил я.

— Нормально. — Голос слабый, но твердый. — Я слышала стрельбу. Думала, все.

— Пока не все.

Она подошла ближе, села рядом.

— Николай Петрович, я хотела сказать спасибо вам за все. Если бы не вы...

— После поблагодаришь, когда выберемся.

— А мы выберемся?

Я посмотрел на нее. Двадцать два года. Ребенок еще. А глаза уже взрослые, тяжелые. Столько всего пережила за два года, сколько иной за всю жизнь не переживает.

— Выберемся, — сказал я. — Обещаю.

Ночью по рации, трофейной, которую нашли у другого убитого, пришла передача. Треск, помехи, а сквозь них голос. Спокойный, уверенный, властный.

— Егерь! Ты меня слышишь, Егерь?

— Слышу, — сказал я.

— Думаю, ты уже знаешь, кто я.

— Знаю.

— Отлично. Тогда слушай внимательно. Ты убил моих людей. Ты ранил Шатуна. Он теперь, может, до конца жизни хромать будет. Ты создал мне очень большие проблемы. — Голос оставался спокойным, но в нем появились металлические нотки. — Я даю тебе шанс, Егерь. Один-единственный. Уедешь отсюда. Начнешь новую жизнь где-нибудь на другом конце страны. Забудем все, что было.

Я молчал.

— Не выдашь? Приеду сам. Со мной еще люди и районный прокурор, между прочим. Все будет законно. Ты — пособник беглых преступниц, оказал вооруженное сопротивление при задержании. Тебя застрелят, и никто даже не почешется. Ну? Что скажешь?

Я посмотрел на Веру. Она сидела напротив, слушала. Лицо каменное, непроницаемое. Посмотрел на Алину. Та бледная, испуганная, но в глазах не мольба — готовность. К чему угодно.

Поднес рацию к губам.

— Курганов!

— Слушаю.

— Пошел ты.

И выключил рацию.

Вера вдруг засмеялась. Тихо, нервно, но засмеялась.

— Вы сумасшедший, Николай Петрович. Настоящий сумасшедший.

— Может быть, — согласился я. — Но совесть чиста.

Мы сидели в темноте втроем. Впереди еще одна ночь. А утром придет Курганов. И тогда все решится. Алина, которую я считал обузой, в критический момент спасла Веру. Оттащила из-под огня, закрыла собой. В ее глазах был уже не страх, а сталь.

Они пришли на рассвете. Я не спал всю ночь. Сидел на верхней позиции, смотрел в темноту. Рана в плече пульсировала тупой болью, но я не обращал внимания. Боль — это хорошо. Боль значит, что ты еще жив. Угрюм лежал рядом, положив морду на лапы. Тоже не спал. Я видел, как поблескивают его глаза в лунном свете. Верный друг. Единственный, кто был со мной все эти 11 лет. Кто никогда не предавал, никогда не врал, никогда не требовал ничего, кроме миски еды и доброго слова.

— Что, брат? — сказал я тихо. — Последний бой?

Он поднял голову, посмотрел на меня.

Я потрепал его по загривку.

— Ничего. Прорвемся.

Сначала я услышал моторы, потом голоса, потом увидел их. Две машины выехали на поляну перед ущельем. Вездеходы. Армейские. С кунгами. Из первого вылезли люди. Пятеро. В камуфляже. С оружием. В форме. С майорскими звездами на погонах. Второй — в гражданском, но с пистолетом на поясе.

Третий... Третьего я узнал сразу. Хотя никогда не видел раньше. Невысокий. Плотный. С круглым лицом и маленькими глазками. Одет дорого. Кожаная куртка. Хорошие ботинки. На пальце — массивный перстень. Держится уверенно. По-хозяйски. Курганов собственной персоной.

Он вышел вперед. Достал мегафон. Голос разнесся по ущелью, отражаясь от скал.

— Егерь! Я знаю, что ты там! Выходи! Поговорим! — Я молчал. — Я привез с собой майора Сизова из районного УВД. Все будет по закону. Ты сдаешься, мы задерживаем беглых преступниц, и никто больше не пострадает. Даю слово.

Смешно.

— У тебя пять минут, егерь. Потом мы идем. И тогда пощады не будет.

Я посмотрел вниз, на нашу позицию. Вера залегла за валуном, автомат наготове. Алина рядом с ней, в укрытии. Бледная, но спокойная. За эти дни она изменилась. Повзрослела, или просто сбросила шелуху страха, обнажила то, что было внутри. Сталь. Настоящую сталь.

Пять минут прошли.

— Ну что ж... — Голос Курганова стал жестче. — Ты сам выбрал!

Он махнул рукой. Его люди двинулись вперед, рассыпались цепью, как вчера. Только теперь их было больше, и они знали про ловушки. Первую яму обошли. Вторую тоже. Растяжки перерезали. Грамотно работали.

Они вошли в горлышко ущелья. Узкое место. Десять метров, не больше. Идеально для засады. Но они это тоже понимали. Шли осторожно, прикрывая друг друга.

«Пора».

Я дернул веревку. Три березы, подпиленные накануне, рухнули вниз. Одна двоих наемников сбила с ног, придавила. Вторая перегородила проход. Третья упала прямо перед Кургановым, заставила его отшатнуться.

И тут началось.

Вера открыла огонь снизу, из-за валуна. Короткие очереди, прицельные. Один наемник упал, второй откатился в сторону, третий залег. Я стрелял сверху. Патронов мало. Каждый выстрел на счету. Зацепил еще одного, в ногу. Он завыл, пополз назад. Курганов орал что-то в рацию. Майор Сизов, тот самый, в полицейской форме, палил куда-то в белый свет. Трус. Сразу видно. Кабинетная крыса. Не боец.

Минута. Две. Три. Наемники отступили. Залегли за деревьями, за камнями. Огрызались автоматными очередями, но в ущелье не совались. Поняли: там смерть.

Затишье.

— Думаешь, отсидишься там до старости? — разнесся голос Курганова. — У меня время. У меня люди. У меня связи. А у тебя ничего. Рано или поздно мы тебя достанем. И тогда...

— Курганов!

Это сказал не я. Это сказала Вера. Она поднялась из-за валуна. Автомат в руках, но опущен. Стоит открыто, на виду.

— Вера, ложись!

Она не послушалась.

— Помнишь меня? Вера Сергеевна Михайлова. Осужденная ИК-7. Та самая, которую ты на сафари выпускал. Которая выжила.

Молчание. Потом смех. Неприятный. Каркающий.

— Помню, помню. Живучая ты, Михайлова. Как кошка.

— Я не просто живучая. Я свидетель.

— Это ничего не изменит.

— Потому что мы уже рассказали. Егерю рассказали. А он еще кому-то расскажет. И так по цепочке. Ты не сможешь убить всех, Курганов. Правда — она как вода. Всегда найдет щель.

Снова молчание. Я видел, как Курганов переглядывается с майором. Как его люди переминаются с ноги на ногу. Нервничают.

— Врешь, — сказал Курганов. Но в голосе неуверенность.

И тут случилось то, чего я не ожидал. Майор Сизов, тот самый продажный мент, вдруг вскинул пистолет и направил его не на нас. На Курганова.

— Стоять! — заорал он. — Всем стоять! Это задержание!

Курганов обернулся. Лицо белое, перекошенное.

— Ты что творишь, Сизов?

— То, что должен был сделать давно. — Майор говорил быстро, нервно. Руки дрожали, но пистолет держал твердо. — Ты думал, я вечно буду под тобой ходить? Думал, я не знаю, что ты меня в расход списать собирался, когда все это вскроется? Я не дурак, Курганов. Я мент. Продажный, да, но не идиот. — Он сглотнул. — Я слышал, что сказала эта баба. Про свидетелей, про цепочку. И понял: всё, конец. Твоя лодка тонет. И я не собираюсь тонуть вместе с тобой.

Курганов смотрел на него несколько секунд. Потом рассмеялся.

— Сизов, Сизов, дурак ты. Думаешь, тебя это спасет? Да ты по уши в дерьме, как и я. Тебе соучастие, организация, превышение. Лет двадцать, не меньше.

— Может быть. Но я хотя бы доживу до суда.

Курганов обернулся к своим людям. К двум полицейским, которые приехали с ним.

— Взять его!

Дальше все завертелось быстро. Наемники Курганова, те, что остались, не поняли, что происходит. Кто-то выстрелил. Не знаю, кто первый. Началась свалка.

Я видел, как Курганов рванул к вездеходу. Как майор Сизов побежал за ним. Как один из наемников, здоровый, бритый налысо, вскинул автомат и дал очередь. Сизов упал. Не поднялся.

Курганов добежал до машины. Рванул дверцу. И тут из-за валуна выскочила Алина. Я не понял, откуда она взялась. Должна была сидеть в укрытии, как я велел. Но она выскочила. С камнем в руке. И швырнула его в Курганова. Попала. В голову. Он покачнулся, схватился за лицо. Кровь потекла между пальцев.

И тут Вера. Рядом. Откуда взялась, как успела — не знаю. Навела ствол на Курганова.

— Лежать. Руки за голову. Дернешься — убью.

Он лег. Медленно, неуклюже. Кровь капала на землю.

Наемники замерли. Без командира, без приказов. Растерялись. Двое полицейских Сизова навели на них оружие.

— Бросай стволы! — крикнул один из них. — На землю, живо!

Бросили.

Кровь закончена. Я спустился вниз. Нога подвернулась на камне. Я чуть не упал. Угрюм подставил бок. Поддержал. Верный пес.

Вера стояла над Кургановым, не опуская автомат. Алина рядом, тяжело дыша. Руки в ссадинах, лицо бледное. Но глаза живые, горящие.

— Ты зачем из укрытия вылезла? — спросил я.

— Он уходил. Нельзя было его отпустить. — Алина посмотрела на меня. — Но не погибла же.

Я хотел сказать что-то еще, и не успел. Потому что один из наемников, тот, что лежал лицом вниз с руками за головой, вдруг рванулся. Выхватил нож из-за голенища. Метнулся к Вере.

Угрюм среагировал раньше всех. Он прыгнул. Молча, как всегда. Сбил наемника с ног. Вцепился в руку с ножом. Тот заорал, попытался вырваться. Куда там! Но нож успел полоснуть. По серому боку. Глубоко.

Угрюм взвизгнул. Коротко, жалобно. И осел на землю.

— Нет!

Я бросился к нему.

— Угрюм! Угрюм! Держись!

Он смотрел на меня. Глаза уже мутные, гаснущие. Но хвост дрогнул. Один раз. Последний. Прощался.

Я обнял его. Не обращая внимания на кровь. На свою, на его. Какая разница?

— Угрюм! Браток! Не уходи! Пожалуйста!

Он лизнул мне руку. Слабо, едва заметно. И затих.

Все.

Не знаю, сколько я так просидел. Минуту, час. Не помню. Мир сузился до серой собачьей морды. До закрытых навсегда глаз. До мокрой от крови шерсти. Угрюм. Мой единственный, по-настоящему единственный спутник все эти годы, ушел. Вера подошла, положила руку мне на плечо, ничего не сказала, просто стояла рядом. Алина плакала, тихо, беззвучно, только слезы текли по щекам, а я не мог. Слезы — это для тех, у кого еще есть силы. У меня не осталось.

И тут новый звук. Далекий, нарастающий. Вертолет. Я поднял голову. В небе над сопками точка. Приближается. Быстро. Чей?

Курганов зашевелился, поднял голову, прислушался. На разбитом лице — надежда.

— Это мои, — прохрипел он. — Подкрепление. Вы все — трупы.

Вера направила на него автомат.

— Заткнись.

Вертолет приближался. Уже видно было. Гражданский, не военный. Без опознавательных знаков. Сел на поляну, подняв тучу пыли и листьев. Двигатель не глушил. Дверца открылась. Вышел человек. Невысокий, в куртке, с рюкзаком. За ним второй. Повыше, в костюме, с папкой в руках.

Первый огляделся. Увидел нас. Пошел навстречу.

— Громов? Николай Петрович Громов?

Я кивнул. Говорить не было сил.

— Меня зовут Андрей Воронов. Журналист. «Новая газета». Мне позвонил один старик, Михей Лукич. Рассказал интересную историю. Про охоту. Про начальника колонии. Про беглых женщин и егеря, который их защищает. — Он помолчал. — А это Сергей Викторович Павлов. Следователь из Центрального аппарата Следственного комитета. Он давно занимается Кургановым. Только доказательств не хватало.

Человек в костюме, Павлов, подошел к лежащему Курганову. Посмотрел на него сверху вниз, без эмоций, профессионально.

— Игорь Семенович. Давно хотел познакомиться. — Он достал наручники. — Вы задержаны по подозрению в организации убийств, похищении людей и создании преступного сообщества. Имеете право хранить молчание. Все, что скажете, будет использовано против вас.

Курганов молчал. Только смотрел ненавидящим, бессильным взглядом.

Следователь повернулся ко мне.

— У него должен быть телефон. Нужны записи, переписка, все, что найдется. Это доказательства.

Я кивнул на вездеход.

— Там, в машине.

Павлов ушел искать. Журналист Воронов остался. Смотрел на меня, на женщин, на мертвую собаку у моих ног.

— Михей сказал, что вы хороший человек, — сказал он тихо. — Что вы единственный, кто решился помочь.

— Михей много чего говорит.

— Он еще сказал, что вы бывший следователь. И что ушли из органов, потому что не смогли мириться с несправедливостью. — Я промолчал. — Это правда?

— Правда.

Он кивнул.

— Тогда эта история будет рассказана. Вся. От начала до конца. Обещаю.

А я сидел на земле, держал на коленях голову моего мертвого пса и думал о том, что справедливость — странная штука. Приходит, когда уже не ждешь. И всегда слишком дорогой ценой.

Прошел месяц. Я стоял на крыльце своей новой избы. Вернее, старой избы Михея, которую он мне отдал. «Мне уже недолго осталось, — сказал он. — А тебе жить надо. Бери, не ломайся». Не ломался. Взял. Изба была поменьше моей прежней, и печка дымила, и крыша текла в дождь. Но это был дом. Мой дом. Единственное, что у меня осталось.

Нет, не единственное. У моих ног сидел щенок. Маленький, серый, с черными ушами. Лайка. Двухмесячный кобелек, из помета егеря с соседнего участка. Я назвал его Верным. В память об Угрюме. В память о том, что верность – единственное, что по-настоящему ценно в этом мире.

Дело Курганова гремело по всей стране. Журналист Воронов сдержал слово, написал статью, потом серию статей. Телевидение подхватило, интернет взорвался. «Охота на людей», «VIP-сафари», «Кровавый начальник». Заголовки пестрили на всех сайтах. На телефоне Курганова нашли все. Видеозаписи охоты — несколько штук с разных лет. Переписку с клиентами, имена, суммы, даты. Списки жертв. Фотографии.

Следователь Павлов работал как машина. Допросы, обыски, аресты. Один за другим падали подельники Курганова: замначальника колонии, главврач, несколько охранников. Районный прокурор, который все покрывал. Даже кто-то из областного управления ФСИН, тот самый, кто закрывал глаза.

Курганова этапировали в столицу. Статьи тяжелые. Организация убийств, создание преступного сообщества, торговля людьми. По совокупности — пожизненное. Если доживет до приговора. Его клиенты, те самые охотники, разбежались как тараканы. Кто-то уехал за границу, кто-то залег на дно. Но Павлов обещал достать всех. «Это дело чести, — сказал он мне при последней встрече. — Такое нельзя оставлять безнаказанным». Я ему верил. Он был из тех следователей, каким я сам когда-то хотел быть. Из тех, для кого закон — не инструмент власти, а способ защитить слабых. Таких мало, но они есть. И пока они есть, надежда остается.

Вера и Алина выжили. После той ночи в Чертовой Пади их забрали в город, в следственный изолятор. Но не как беглых преступниц, а как свидетелей. Главных свидетелей по делу Курганова. Их показания легли в основу обвинения. Каждое слово, каждая деталь. Про сафари, про VIP-клиентов, про девочек, которых увозили и которые не возвращались. Вера говорила спокойно, четко, без эмоций. Как докладывала по-военному. Следователи слушали, записывали, переглядывались. Такого они еще не слышали.

Алина плакала. Часто, много. Но говорила. Через слезы, через боль говорила. Потому что знала: если промолчит, все это будет зря.

Дело Алины пересмотрели. Тот самый Ковальчук, который ее подставил, оказался в списках клиентов Курганова. Не на охоту ездил, на другие развлечения. Когда это всплыло, его закрыли. И все его махинации тоже всплыли. Включая то, как он подставил молодую бухгалтершу, чтобы скрыть собственное воровство. Алину освободили через две недели. Реабилитировали полностью. Сняли судимость, выплатили компенсацию. Она вернулась к матери в город. Устроилась на работу в ту самую «Новую газету», к Воронову. Секретарем пока. Но она молодая, способная. Выберется.

Она мне звонила, один раз, через неделю после освобождения.

— Николай Петрович, я просто хотела сказать спасибо за все.

— Живи, Алина. Живи и будь счастлива. Это лучшая благодарность.

Она всхлипнула в трубку. Потом засмеялась сквозь слезы.

— Буду стараться.

Вера осталась в изоляторе. Она все-таки была осужденная с реальным сроком. Но Павлов пообещал ходатайствовать об УДО – условно-досрочном освобождении. С учетом содействия следствию, с учетом обстоятельств дела, шансы были хорошие. Она тоже мне звонила. Из СИЗО, по разрешению следователя.

— Громов, слышишь меня?

— Слышу, Вера Сергеевна.

— Хотела сказать... — Она помолчала. — Я много людей в жизни встречала. Всяких. Хороших, плохих, разных. Но такого, как ты — впервые.

— Какого такого?

— Настоящего. — Она усмехнулась. Я слышал это даже через треск связи. — Ты настоящий, Громов. Таких сейчас мало.

— Ты тоже настоящая, Вера Сергеевна. Не всякая мать сделает то, что ты сделала ради дочери. И не всякий человек рискнет жизнью ради чужой девчонки.

— Алина не чужая. Она мне как дочь стала. За эти полтора года... — Голос дрогнул. — Ладно, не будем о грустном. Выйду — приеду к тебе в лес. Грибы собирать научишь?

— Научу. Ждать буду.

— Жди.

Михей умер через три недели после тех событий. Тихо ушел. Во сне. Сердце остановилось. Старое. Изношенное. Он как будто знал, что пора. Сделал последнее дело — позвонил журналисту, передал информацию — и ушел. На похороны пришло человек пятнадцать. Охотники, рыбаки, местные. Те, кто знал старого браконьера, кто покупал у него пушнину, кто пил с ним самогон долгими зимними вечерами. Я тоже был. Стоял у могилы, смотрел, как опускают простой деревянный гроб в мерзлую землю.

— Прощай, Лукич, — сказал я тихо. — Спасибо тебе. За все.

Он не ответил. Но мне показалось, где-то там, наверху, старый хитрец усмехнулся. По-своему. Одним углом рта.

А я остался. Остался в лесу, в избе Михея. С маленьким щенком и большой пустотой внутри. По ночам мне снился Угрюм. Живой, веселый, с палкой в зубах. Как тогда, в первые годы, когда я только начинал его учить. Он бежал ко мне через поляну. Хвост как пропеллер. Глаза счастливые. А я стоял и не мог двинуться с места. Просыпался с мокрым лицом. Не стыдился.

Однажды вечером — это было уже в конце ноября, первый снег выпал — я сидел на крыльце и смотрел на закат. Верный спал у моих ног, свернувшись калачиком. Маленький еще, глупый, но уже Верный. Уже мой.

Я думал о том, что случилось за этот месяц. О Курганове, который сгниет в тюрьме. О Вере, которая скоро выйдет на свободу. Об Алине, которая начинает новую жизнь. О Михее, который ушел, но успел сделать главное.

И о себе. О том, кем я был и кем стал. Двадцать два года назад я надел погоны, потому что верил в закон. Верил, что можно сделать мир лучше, справедливее, чище. Работал, старался, ловил преступников, сажал убийц. А потом понял, что закон врет. Что закон — это просто слова на бумаге, которые сильные используют против слабых. Что настоящая справедливость не в кодексах и постановлениях, а в сердцах людей.

И ушел. Сбежал, можно сказать. Спрятался в лесу, как медведь в берлоге. 11 лет прожил отшельником, убеждая себя, что это — мудрость. Что я имею право на покой.

А потом жизнь снова поставила меня перед выбором. И я выбрал. Не закон. Совесть.

Знаете, что я понял за этот месяц? Закон написан людьми. А люди ошибаются. Люди врут. Люди продаются. Совесть не врет никогда. Она может молчать годами, десятилетиями. Может прятаться, затаиться, уснуть. Но когда приходит момент выбора, она просыпается. И говорит тебе тихо, но твердо, что правильно, а что нет.

Курганов имел все. Власть, деньги, связи, людей. Он думал, что он — хозяин, что может делать что угодно, и ему ничего не будет. А я имел только совесть. И карабин. И верного пса.

И я победил. Не потому, что я сильнее. Не потому, что я умнее. А потому, что совесть сильнее любой власти. Сильнее любых денег. Сильнее любого закона. Совесть — единственный закон, который нельзя купить, нельзя обмануть, нельзя переписать. И пока есть люди, которые живут по этому закону, мир не пропадет.

Верный заворочался у моих ног, проснулся, поднял голову, посмотрел на меня снизу вверх. Глаза умные, преданные, как у Угрюма когда-то.

— Что, малыш, — сказал я, — холодно? Пойдем в дом.

Он вскочил, завилял хвостом, побежал к двери, оглянулся.

— Идешь?

— Иду, иду.

Я встал. Поясница заныла. Старость. Что поделаешь? Но ноги держали. И сердце билось. Значит, живой. Значит, еще поживем.

Эпилог.

Это было год назад. С тех пор многое изменилось. Курганова осудили, пожизненное, как и ожидалось. Его клиентов, большую часть, тоже нашли и посадили. Дело получило такой резонанс, что даже в столице зашевелились. Провели проверки по всем колониям, нескольких начальников сняли, кого-то посадили.

Вера вышла по УДО весной. Приехала ко мне, как обещала. Прожила неделю, помогала по хозяйству, училась ставить силки на зайцев. Потом уехала на Юг, к дочери. «Хочу внуков нянчить, — сказала на прощание. — Хватит с меня приключений».

Алина работает в редакции, пишет статьи. Недавно прислала письмо. Бумажное, по старинке. Пишет, что выходит замуж. За хорошего человека. Программиста. Зовет на свадьбу. Может, поеду, может, нет. Посмотрим.

А я живу. Встаю с рассветом, обхожу территорию, слежу за зверем. Верный бегает рядом, вырос уже. Почти как Угрюм был. Такой же умный, такой же преданный. Только лает иногда. А тот не лаял.

По вечерам сижу на крыльце, смотрю на закат, думаю о разном. О прошлом, о будущем. О людях, которых встретил, и о тех, кого потерял.

Иногда мне кажется, что я слышу, как Угрюм скребется в дверь. Выхожу. Никого. Только ветер шумит в соснах. Да звезды мерцают над лесом. Но я знаю. Он там. Где-то там, за этими звездами, ждет меня. Когда придет мой час, он встретит.

А пока я живу. И стараюсь жить так, чтобы было не стыдно. Перед ним. Перед собой. Перед той совестью — единственным законом, которому я служу.

Меня зовут Николай Петрович Громов. Мне 57 лет. Я живу в лесу, на дальнем кордоне. И я счастлив.

Вот, собственно, и вся история.
Комментировать
Какое впечатление оставила история?
Выберите одну реакцию — её можно изменить.
Слово читателям

Поделитесь впечатлением от истории

0

Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.

Оставьте свой комментарийЗначок подберётся по имени сам — или .
Без регистрации

Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.

С вами случалось похожее?Расскажите свою историю — мы опубликуем её на Realish. Имена и места по вашему желанию изменим.Рассказать свою историю

Ещё из рубрики «Тайны»

Все истории рубрики