Несмотря на Константина Аркадьевича.
Константин Аркадьевич Борисенко появился в нашей больнице полтора года назад. Он приехал из областного центра.
Говорили, что там у него что-то не сложилось, но никто не знал деталей. Высокий, широкоплечий, с ровными дорогими зубами и манерой держать голову чуть назад, чтобы смотреть на собеседника сверху вниз, даже если ростом тот не уступает.
Он был не глупый, вот в чём дело. Не глупый и неплохой врач. Я видела его на обходах. Он знал своё дело.
Но знание дела и умение обращаться с людьми — разные вещи. И вот второго ему не хватало катастрофически.
Персонал он считал инструментом. Хорошим инструментом — хвалил. Плохим — менял. Посередине не было.
Меня он почему-то сразу невзлюбил. Может, потому что я не суетилась вокруг него, как другие. Не спешила улыбаться, когда он заходил в процедурный кабинет. Не делала вид, что страшно рада его видеть.
Просто работала. И всё.
Это, кажется, его раздражало. Постепенно он стал придираться. Сначала по мелочам: документация не так оформлена, журнал не там лежит. Потом громче. Потом публично.
— Да вам только утки выносить!
Это было уже не в первый раз. Просто сегодня он сказал это особенно отчётливо, особенно громко.
И я почему-то именно сегодня почувствовала это иначе, чем обычно. Не обиду. Нет.
Что-то другое. Холодное и острое. Как ощущение перед операцией, когда знаешь, что сейчас будет сложно, но знаешь и то, что справишься.
Я сидела в своём процедурном кабинете, смотрела на полку со шприцами, на стерильные перчатки в коробке, на таблицу давления у пациентов и думала о том, что в операционной Первого городского меня сейчас нет.
Что моя операционная теперь вот это: четыре стены, кушетка, холодильник с вакцинами.
И ещё о том, что где-то на трассе, в ста двадцати километрах от Вознесенска, в эту минуту происходит что-то, о чём я ещё не знаю.
Конечно, тогда я этого не думала. Это я сейчас понимаю, оглядываясь назад.
Но иногда тело что-то чувствует раньше головы.
Позвонили в начале шестого вечера. Я уже собиралась домой. Надевала пальто. Тихо радовалась, что сегодня автобус будет через двадцать минут, а не через час.
Звонил Толик Мешков из приёмного покоя. Молодой парень, год назад после медколледжа, старательный, но пугливый.
— Наталья Сергеевна, вы ещё в больнице?
— Одеваюсь. Что случилось?
— Тут привезли… В общем, авария на трассе. Семьдесят третий километр. Мужчина лет пятидесяти, без документов. Привезла попутная машина. Состояние…
Я слышала по его голосу, что он недоговаривает.
— Какое состояние, Толик?
— Плохое. Давление упало. Живот напряжён. Виктор Сергеевич смотрит, но он говорит…
Виктор Сергеевич — это Пашков. Хирург. Ему тридцать шесть лет, он единственный хирург на весь Вознесенск.
И он хороший врач для плановых операций: аппендицит, грыжа, желчный пузырь.
Но то, что я услышала между слов в голосе Толика Мешкова, было другим.
— Я иду, — сказала я.
Пальто не сняла, просто развернулась.
В приёмном покое было плохо. Я поняла это ещё из коридора. По запаху, по тому, как двигались люди, по тому, как стоял Пашков.
Плечи вперёд, руки чуть опущены, лицо бледное. Это поза человека, который уже понял, что ситуация больше него, и не знает, что с этим делать.
На каталке лежал мужчина. Крупный, темноволосый, в дорогой разорванной рубашке. Точнее, в том, что от неё осталось.
Лицо в кровоподтёках, правая рука неестественно вывернута. Но это всё было не главное.
Главным был живот.
Я подошла. Взяла его руку. Кожа влажная, холодная.
Посмотрела на монитор. Давление — сто на шестьдесят, пульс — сто четыре, нитевидный.
— Что показало УЗИ? — спросила я Пашкова.
Он посмотрел на меня. В его взгляде было облегчение от того, что кто-то пришёл. И одновременно что-то вроде защитной реакции: мол, ты кто такая, чтобы спрашивать?
— Свободная жидкость в брюшной полости, — сказал он тихо. — Много. Я позвонил в область. Они говорят: везите.
— Мост смыло, — сказал Толик. — Три дня назад. Объезд — сто сорок километров. Он не довезёт.
Пашков это знал. Я знала, что он это знал. Поэтому он и стоял вот так: плечи вперёд, руки опущены.
— Операционная свободна?
