— спросила я.
Оба посмотрели на меня.
— Наталья Сергеевна, — сказал Пашков осторожно, — вы медсестра процедурного кабинета.
— Виктор Сергеевич, — я говорила спокойно. Не потому, что мне было спокойно, а потому, что иначе нельзя. Я знаю это двадцать лет. — У него, предположительно, разрыв селезёнки. Или повреждение крупного сосуда. Кровотечение в брюшную полость. Через сорок минут, может, через час, у него будет геморрагический шок. После этого уже неважно, куда его везти. Операционная свободна?
Пашков смотрел на меня долго. Потом сказал:
— Свободна.
— Анестезиолог Рита Фёдоровна здесь?
— Здесь.
— Зовите Риту Фёдоровну и скажите, что нужен общий наркоз. Вы будете ассистировать.
— Я? Я не умею.
— Умеете. Вы хирург. Делайте, что скажу. Этого достаточно.
Я не буду описывать операцию технически. Не потому, что сложно. Потому что это неинтересно тем, кто не врач.
Скажу только, что это было четыре часа и двадцать минут. Что разрыв был в селезёнке, как я и думала. Плюс небольшое повреждение сосуда: аккуратное, но опасное именно своей аккуратностью, потому что такие кровоточат медленно и долго.
Что Рита Фёдоровна — замечательный анестезиолог. Она делала своё дело без лишних слов.
Что Пашков, когда перестал паниковать, оказался хорошим ассистентом. У него твёрдые руки, и он умеет слушать.
И ещё, что в какой-то момент, где-то на третьем часу, когда самое страшное было позади и я зашивала, у меня вдруг стало очень тихо внутри.
Не пустота. Именно тишина. Та, которая бывает только в операционной, когда всё делаешь правильно и знаешь это.
Я соскучилась по этому чувству. Я не понимала, насколько соскучилась, пока оно не вернулось.
Когда я сняла перчатки и вышла из операционной, за окном было темно. Часы показывали начало одиннадцатого.
Пашков стоял у стены, обессиленный, серый, но глаза у него были живые.
— Я такого никогда не видел, — сказал он тихо.
— Поживёт, — ответила я. — Следите за давлением каждые полчаса. Если температура выше тридцати семи и двух — звоните мне немедленно.
— Наталья Сергеевна, кто вы?
Я застегнула пальто.
— Медсестра процедурного кабинета, — сказала я. — Спокойной ночи, Виктор Сергеевич.
И пошла на автобус. Последний. В половине одиннадцатого.
На следующее утро Константин Аркадьевич вызвал меня к себе в кабинет.
Я шла по коридору и думала: ну вот, сейчас начнётся. Самоуправство, нарушение должностных инструкций, не имела права, не соответствует занимаемой должности.
Я всё это уже слышала в своей жизни. В другом городе, в другом кабинете, от другого человека с похожей улыбкой.
Он сидел за столом и смотрел на меня долго, с тем выражением, которого я у него раньше не видела. Не снисходительным. Другим.
— Значит так, — сказал он наконец. — Вы провели операцию без разрешения, без надлежащей квалификации по должности, нарушив все возможные…
— Я спасла человека, — сказала я.
— Это не ваше решение, спасать или не спасать! — Он повысил голос. — В этой больнице решения принимаю я.
— Вас не было в больнице. Хирург растерялся. Пациент умирал. Я сделала то, что умею.
Я говорила ровно.
— А что именно вы умеете, позвольте спросить? Откуда у медсестры процедурного кабинета такие навыки?
Я помолчала. Потом сказала:
— Это не имеет значения.
— Имеет. — Он встал. — Потому что если это всплывёт, я не знаю, как объяснить профильному ведомству, что в моей больнице неизвестно кто делает полостные операции. Я обязан вам объяснить, что это нарушение, что вас могут привлечь, что я вас немедленно уволю.
— Можете уволить, — сказала я.
Это его остановило.
Он смотрел на меня, и что-то в моём лице, видимо, не совпадало с тем, что он ожидал увидеть. Ни страха, ни слёз, ни мольбы.
Просто усталое спокойствие человека, которому уже нечего терять. А значит, и бояться нечего.
— Вон отсюда, — сказал он тихо.
Я вышла…
