А в коридоре у поста медсестры стояла санитарка Зина. Та самая, которая вчера отворачивалась к стене. Смотрела на меня.
И вдруг, когда я проходила мимо, тихо сказала:
— Молодец, Наташа.
Я кивнула и пошла к себе в процедурный кабинет.
Ставить капельницы. Делать уколы. Выносить утки.
Только вот больница уже знала: что-то изменилось. Я ещё не понимала, что именно.
Это я узнаю через три дня.
На следующий день после того разговора с Константином Аркадьевичем я пришла на работу и сделала вид, что ничего не было.
Это не трусость. Это опыт.
Двадцать лет в медицине учат одному: больница живёт своей жизнью, независимо от того, что происходит между людьми внутри неё.
Пациенты не ждут, пока ты разберёшься со своими отношениями с начальством. Им нужны уколы, капельницы, анализы. И ты их делаешь, потому что это твоя работа.
Потому что эти люди ни в чём не виноваты.
И потому что, если честно, работа — это единственное место, где я всегда точно знаю, что делать.
Я пришла в семь сорок пять, переоделась, открыла процедурный кабинет и начала готовить инструменты к приёму.
Тихо, методично. Протёрла кушетку, проверила холодильник с вакцинами, разложила бланки.
В половине девятого в дверь постучали.
Это была Рита Фёдоровна, анестезиолог. Маленькая, плотная женщина лет пятидесяти восьми, с короткой стрижкой и привычкой говорить прямо, без предисловий.
Она вошла, закрыла за собой дверь и сказала:
— Он стабилен. Температура — тридцать семь и одна. Давление в норме. Ночь прошла хорошо.
Я выдохнула. Негромко. Просто выдохнула.
— Хорошо, — сказала я.
— Наташа.
Рита Фёдоровна смотрела на меня с каким-то особенным выражением. Не с жалостью, нет. Скорее с уважением, которое она явно не привыкла раздавать направо и налево.
— Я работаю в медицине тридцать два года. Я видела разное. Но то, что ты вчера сделала…
— Рита Фёдоровна, — перебила я, — у вас первый пациент через пятнадцать минут?
Она помолчала. Потом кивнула.
— Через двадцать.
— Идите. Всё хорошо.
Она развернулась к двери, потом остановилась.
— Борисенко тебя не тронет, — сказала она, не оборачиваясь. — Он дурак, но не идиот. Он понимает, что если уволит тебя, а история всплывёт, ему не объяснить, почему хирург растерялся, а медсестра справилась. Ему самому выгоднее, чтобы было тихо.
Она вышла.
Я смотрела на закрытую дверь и думала о том, что Рита Фёдоровна, скорее всего, права.
Не потому, что Борисенко добрый или великодушный, а именно потому, что ему выгодно молчать. Скандал ему не нужен. Он поорёт, постращает и успокоится.
Я не знала тогда, что у этой истории есть продолжение, о котором ни Рита Фёдоровна, ни я не могли догадаться.
На третий день после операции пациент окончательно пришёл в себя. Я знала это от Пашкова.
Он сам зашёл ко мне в обед, встал у дверного косяка и сказал немного смущённо:
— Он спрашивает, кто его оперировал.
— И что вы ему сказали?
— Ничего пока.
Пашков помолчал.
— Наталья Сергеевна, он не местный. Привезли без документов, но у него в кармане пиджака нашли телефон. Дорогой, разбитый. Зарядили. Там семнадцать пропущенных звонков с разных номеров. Один из них — из большого города. Мы позвонили, объяснили ситуацию. Они уже едут.
— Кто они?
