— Не знаю. Сказали только: «Мы едем». И спросили, кто лечащий врач.
Я посмотрела на Пашкова. Он смотрел на меня.
— Скажите им: Пашков, — сказала я. — Виктор Сергеевич Пашков, хирург.
— Наталья Сергеевна.
— Виктор Сергеевич, вы ассистировали, вы наблюдали после операции. Вы отвечаете за его состояние. Это правда. Этого достаточно.
Он снова помолчал, потом сказал тихо:
— Я так не смогу.
— Сможете. Просто не говорите лишнего.
Он ушёл.
Я вернулась к своим бланкам.
Они приехали на следующий день, то есть уже на четвёртый день после операции.
Я в тот момент была в процедурном кабинете, ставила капельницу Николаю Ивановичу Стрелкову.
Семьдесят один год, гипертония, добродушный толстяк, который всегда приносил мне яблоки с огорода и рассказывал истории про свою жену.
— Вот она мне говорит, — рассказывал Николай Иванович, пока я налаживала систему, — не ешь солёное. Я говорю: «Людмила, я всю жизнь ел солёное — и ничего». А она говорит: «Это и видно, что ничего». Понимаешь? Мне семьдесят один год, у меня за плечами завод, двадцать лет, служба, трое детей. А она говорит: «Это и видно, что ничего».
— Она права, — сказала я, проверяя скорость подачи.
— Предала, — он засмеялся. — Все женщины одинаковые.
— Николай Иванович, лежите тихо.
— Лежу, лежу.
Он помолчал.
— Наташа, а правда говорят, что ты того мужика с того света вытащила?
Я не ответила.
— Говорят, — продолжал он невозмутимо, — что Пашков стоял как вкопанный, а ты пришла и всё сделала. Зина рассказывала.
— Зина много чего рассказывает.
— Ну так правда или нет?
— Лежите тихо, Николай Иванович.
Он замолчал, потом сказал совсем тихо, без смешков:
— Хороший ты человек, Наташа. Не знаю, что тебя сюда занесло, но хорошо, что занесло.
В этот момент в коридоре стало шумно. Я услышала это через дверь: сначала незнакомые голоса, потом голос Толика Мешкова, который что-то объяснял быстро и нервно. Потом шаги. Несколько человек.
Я поправила капельницу Николаю Ивановичу, сказала: «Десять минут лежим спокойно», — и вышла в коридор.
В коридоре стояли трое.
Двое в строгих тёмных костюмах: крупные, внимательные, с той характерной сдержанностью людей, которые умеют быть незаметными и одновременно всегда готовы.
Третий, чуть старше, в светло-сером пиджаке, с кожаной папкой в руках. Невысокий, аккуратный, с внимательными светлыми глазами.
Рядом топтался Толик и выглядел так, будто ему очень хочется куда-нибудь исчезнуть.
— Пашков? — спросил человек в сером пиджаке, глядя на меня.
— Нет, — сказала я. — Пашков в хирургическом отделении. Я медсестра процедурного кабинета.
— Ясно.
Он кивнул без улыбки, деловито.
— Нам нужен лечащий врач пациента, поступившего четыре дня назад. Политравма, полостная операция.
— Это к Пашкову.
— Спасибо.
Они пошли по коридору. Я смотрела им вслед.
Что-то в этих людях, в том, как они двигались, как оглядывались, как держались, говорило мне, что это не просто родственники.
Родственники приезжают растерянными, с заплаканными глазами, со свёртками передач. Эти приехали работать.
Пашков потом рассказал мне, что разговор с ними занял около сорока минут.
Они спрашивали точно и по делу: состояние при поступлении, характер повреждений, ход операции, прогноз.
Человек в сером пиджаке оказался личным врачом пациента. Дмитрий Олегович, хирург высшей категории из крупного медицинского центра. Двое других — охрана.
Пашков рассказывал мне это вечером, уже после того, как они уехали. Не насовсем, а в гостиницу районного центра в тридцати километрах.
Мост к тому времени ещё не починили. Объезд был долгим, и они решили остаться поблизости.
— Он спросил про операцию, — сказал Пашков. — Подробно. Я объяснял, как мог.
— И?
— Он слушал. Потом спросил: «Вы проводили вмешательство самостоятельно?» Я сказал, что ассистировал.
— Он спросил, кто оперировал?
Пашков помолчал.
— Наталья Сергеевна, я не смог соврать. Понимаете, он смотрел на меня так, что я понял: он уже знает ответ. Он просто проверяет, скажу ли я правду.
Я вздохнула.
— Что вы ему сказали?
