— Что оперировала медсестра процедурного кабинета, Наталья Сергеевна Громова.
Я закрыла глаза на секунду.
— Его реакция?
— Он записал. Ничего не сказал. Потом спросил, есть ли у вас медицинское образование помимо сестринского. Я сказал, что не знаю.
Пашков посмотрел на меня.
— Это правда. Я не знаю. Вы никому не говорили.
— Это не имеет значения, Виктор Сергеевич.
— Наталья Сергеевна.
Он сказал это с усилием.
— Я вам кое-что должен сказать.
Он замолчал, потом выговорил быстро:
— Я испугался. Там, в приёмном покое. Я знал, что нужно делать. Примерно знал. Но я испугался. И я застыл. А вы пришли и сделали. И это был не случай, когда повезло. И не чудо. Это было мастерство. Я это видел. Поэтому я не смог соврать этому человеку. Мне казалось, это было бы нечестно. По отношению к вам.
Я смотрела на него. Молодой хирург с твёрдыми руками и честными глазами. Тридцать шесть лет. Ему ещё работать и работать.
— Спасибо, Виктор Сергеевич, — сказала я. — Вы правильно сделали.
Дмитрий Олегович пришёл ко мне сам.
На следующее утро в начале девятого, когда я ещё только открывала процедурный кабинет, он постучал и вошёл.
Осмотрел кабинет профессиональным взглядом человека, который умеет быстро оценивать обстановку. Сказал без предисловий:
— Наталья Сергеевна Громова, скажите мне, пожалуйста, вы хирург?
Я поставила на стол коробку со шприцами.
— Я медсестра процедурного кабинета.
— Это я знаю. — Он говорил ровно, без давления. — Я спрашиваю другое. У пациента была продольная лапаротомия, ушивание разрыва селезёнки, лигирование повреждённого сосуда. Швы наложены хирургическим узлом, слой за слоем, без единой ошибки. Я смотрел. Послеоперационное состояние лучше, чем я мог ожидать даже в нормальных условиях, не говоря уже о тех, в которых вы работали.
Он остановился. Ждал.
Я молчала. Потом сказала:
— Человек был бы мёртв, если бы я не вмешалась. Я вмешалась. Вот и всё.
— Наталья Сергеевна.
В его голосе появилось что-то. Не мягкость, нет. Скорее прямота другого сорта.
— Я не пришёл вас проверять или вам угрожать. Я пришёл, потому что мне нужно понять, кто спас моего пациента. И потому что то, что я увидел, — это не уровень человека без хирургического образования. Это уровень человека с очень большим опытом.
Я смотрела в окно. За окном было серое вознесенское утро: лужи, тополь без листьев, забор с облупившейся краской.
— Я работала хирургом, — сказала я наконец. — Торакальная хирургия. Двадцать один год. Три года назад ушла.
Он молчал, не переспрашивал, не торопил.
— Почему? — спросил он через паузу.
Тихо, без любопытства. Просто как человек, который понимает, что за этим словом стоит история, и уважает её.
— Личные обстоятельства, — сказала я. — Непрофессиональные. Я ничего не натворила, если вы об этом.
— Я не об этом.
— Тогда это неважно.
Он кивнул, снова помолчал. Потом достал из папки лист бумаги. Я не сразу поняла, что это.
Он положил лист на стол рядом с моей коробкой шприцев.
— Это не от меня, — сказал он. — Это от него. Игорь Валентинович просил передать.
Я взяла лист. Прочитала.
Это было написано от руки. Немного неровно, правой рукой с шиной на запястье. Но разборчиво.
Несколько строк.
Там было написано:
«Спасибо. Просто спасибо».
Без громких слов, без обещаний. И внизу номер телефона и подпись: И. В. Северов.
Я положила лист обратно на стол.
— Северов, — сказала я медленно.
Не вопрос. Просто повторила вслух.
— И. В. Северов, — подтвердил Дмитрий Олегович. — Вы его знаете?
Я знала это имя. В профессиональных медицинских кругах его знали многие.
Не потому, что он врач, а потому, что он много лет финансировал несколько крупных медицинских программ: новый корпус крупного института скорой помощи, региональный онкологический центр и ещё несколько проектов, о которых говорили не в новостях, а на профессиональных совещаниях.
Человек непубличный. Не из тех, кто любит фотографироваться на открытиях. Но в медицинской среде имя знакомое.
— Знаю имя, — сказала я.
— Он хочет с вами поговорить, — сказал Дмитрий Олегович. — Когда немного окрепнет. Дня через два, я думаю.
— О чём говорить?
— Об этом он сам скажет.
Я посмотрела на листок с номером. Потом убрала его в карман халата. Не потому, что решила что-то, а просто чтобы убрать со стола.
— Хорошо, — сказала я.
Дмитрий Олегович встал.
— Наталья Сергеевна, — сказал он у двери, — я практикую двадцать шесть лет. Я не говорю комплименты. Это не моя привычка. Но то, что вы сделали здесь, на этом столе, в этих условиях, я бы не каждому хирургу в нормальной операционной доверил. Это просто факт.
Он вышел.
Я стояла в своём процедурном кабинете и смотрела на коробку шприцев. Потом на расписание приёма, прикнопленное к стене. Потом в окно, где всё так же было серое вознесенское утро.
Где-то в кармане халата лежал листок с номером телефона человека, которого я вытащила с того света.
И где-то в голове, в самом дальнем углу, где я три года не разрешала себе думать об этом, шевельнулось что-то.
Не надежда ещё. Просто что-то живое.
Борисенко узнал в тот же день. Я не знаю, кто ему рассказал. Может, Толик: он видел, как люди в костюмах спрашивали про меня. Может, кто-то ещё.
Больница — это деревня внутри деревни. Всё слышно, всё знают.
Он вызвал меня в четыре часа дня.
На этот раз он не орал. Это было хуже…
