Он сидел за столом, сложив руки перед собой, и смотрел на меня с тем выражением, которое я у людей видела раньше, но не у него.
Выражением человека, который пересчитывает карты и понимает, что расклад изменился, но ещё не решил, что с этим делать.
— Значит, Северов, — сказал он.
Я промолчала.
— Вы знаете, кто такой Северов?
— Знаю.
— И вы понимаете, что этот разговор…
Он начал заново.
— Наталья Сергеевна, мне нужно знать, кто вы на самом деле.
— Вы это уже спрашивали.
— Тогда вы не ответили.
— Я медсестра процедурного кабинета, — сказала я. — Согласно трудовому договору.
— Не надо этого, — сказал он резко. — Не надо.
Он встал из-за стола.
— Дмитрий Олегович — личный врач Северова, человек с именем в профессиональной среде. Он не стал бы вот так разговаривать с медсестрой, если бы…
Борисенко замолчал. Потом спросил:
— Почему вы скрываете квалификацию?
Я посмотрела на него. Долго посмотрела.
— Потому что мне так было нужно, — сказала я.
— Нужно, — повторил он. — Ясно.
Он побарабанил пальцами по столу.
— Наталья Сергеевна, я хочу, чтобы вы понимали. То, что вы сделали, официально — нарушение. Я имею полное право…
— Константин Аркадьевич, — перебила я, — вы собираетесь меня уволить?
Пауза.
— Нет, — сказал он наконец.
— Тогда зачем этот разговор?
Он смотрел на меня. Я смотрела на него. За окном его кабинета медленно темнело.
— Потому что я должен понимать, что происходит в моей больнице, — сказал он тише.
В этом была почти человеческая интонация. Не та, которую он обычно использовал. Не начальственная. Просто интонация усталого человека, которому выбили почву из-под ног.
— Ничего не происходит, — сказала я. — Пациент выживет. Это главное.
— А Северов?
— Я не знаю, что он хочет. Он попросил встречи. Я встречусь.
— И?
— Этого я вам сказать не могу, потому что сама не знаю.
Я встала. Он не сказал: «Сидите».
Я вышла.
В коридоре я остановилась и прислонилась спиной к стене. Там, где никто не видит. За углом, рядом с лестницей.
Постояла так минуту. Просто подышала.
Три года я жила тихо. Я специально выбрала тишину. Не как слабость, а как защиту. Чтобы не болело. Чтобы не воевать. Чтобы просто жить.
В своём кабинете. С Николаем Ивановичем и его яблоками. С тётей Верой по воскресеньям. С книгами вечером.
И вот теперь звонок снаружи. Откуда-то оттуда. Из той жизни, которую я себе запретила.
Я достала из кармана листок с номером. Посмотрела на него. Потом убрала обратно и пошла переодеваться.
Не сегодня. Пусть окрепнет. Пусть сначала окрепнет.
Игорь Валентинович Северов оказался именно таким, каким я его и представляла по имени, хотя никогда не видела лично.
Лет пятьдесят пять. Крупный, с тяжёлым лицом человека, привыкшего принимать решения быстро и не переигрывать их потом.
Правая рука в шине. Нога ещё в лёгкой фиксации. Перелом лодыжки. Ничего серьёзного.
Голос ровный, без интонационных украшений.
Я пришла к нему на шестой день после операции. Пашков разрешил посещение. Состояние было хорошим. Дмитрий Олегович вышел, дав нам поговорить.
Северов смотрел на меня без церемоний. Несколько секунд. Просто смотрел.
— Вы Громова?
— Да.
— Садитесь.
Я села.
— Мне сказали, что вы работаете здесь медсестрой, — сказал он. — И что раньше вы работали хирургом. Торакальная хирургия.
— Да.
— Почему ушли?
— Личное.
Он кивнул. Принял этот ответ. Не стал давить.
— Я хочу вам кое-что объяснить, — сказал он. — Не чтобы давить на жалость. Просто чтобы вы понимали.
Пауза.
— У меня есть дочь. Ей двадцать семь лет. Два года назад — авария. Сложная травма. Было несколько операций. Здесь, потом за границей. Последняя — восемь месяцев назад. Итог: она ходит. Она в порядке. Но…
Он остановился.
— Есть проблема. Которую не решили. Которую, по словам людей, которым я доверяю, может решить конкретный хирург. Не по специализации. По рукам. По подходу. По тому, как думает.
Я молчала.
— Мне назвали несколько имён, — продолжал он. — Среди них было одно, которое повторялось у всех. Громова Наталья Сергеевна. Бывшая заведующая торакальным отделением Первого городского.
Он говорил ровно, по памяти.
— Автор шести публикаций в профессиональных изданиях. Участник трёх международных конгрессов. Оперировала пациентов из одиннадцати стран.
Я смотрела на него.
— Вы меня искали, — сказала я.
— Я искал вас полгода, — сказал он без лишних интонаций. — Вы как будто исчезли. И вот нашёл. Своеобразным способом.
Он чуть дёрнул углом рта. Это, кажется, был его вариант улыбки.
— Игорь Валентинович, — сказала я медленно, — я три года не оперирую.
— Знаю.
— Руки — это не то, что сохраняется само по себе. Нужна практика. Нужна…
— Знаю, — повторил он. — Я не прошу вас завтра встать к столу. Я прошу вас подумать о том, чтобы вернуться. И о том, что если вы вернётесь, у моей дочери будет шанс, которого у неё сейчас нет.
Я сидела и смотрела на него….
