В брачную ночь муж предложил жить порознь. Я согласилась — и утром он растерялся
В нашу первую брачную ночь Андрей объявил, что отныне у каждого из нас будет своя жизнь. Я не стала спорить. Просто кивнула. А утром выяснилось, что к моему согласию он оказался совершенно не готов.
До одиннадцати я просидела на краю кровати в свадебном платье. Шёлковое покрывало скользило под ладонью, пальцы мяли край подола. В комнате было слишком много красных роз и лент, а в тишине слишком отчётливо слышались часы. Всё здесь приготовили для счастливых молодожёнов, и оттого ждать было особенно тягостно.
Дубовая дверь распахнулась. Андрей вошёл, потянул вниз узел галстука и посмотрел на меня так, словно моё присутствие было ещё одной неприятной обязанностью этого дня. От него пахло спиртным. Он подвинул стул от туалетного столика, тяжело сел и сложил руки на груди.
— Ну что, получила желаемое? Теперь ты жена, невестка семьи Коваленко. Старшие расплатились по своему долгу благодарности, свадьба состоялась. Только не рассчитывай, что за ней последует что-нибудь ещё.
Я слушала, не отводя глаз.
— Запомни сразу: дела у нас отдельные, деньги тоже. Каждый устраивает свою жизнь сам. Этот брак ничего между нами не меняет.
Дорогое бельё, цветы, нарядное платье — всё это ещё окружало меня, но к тому, о чём говорил Андрей, уже не имело отношения. Праздничная обстановка не смягчала ни одного слова. Напротив, среди этих приготовлений к общей жизни его отказ от неё звучал особенно отчётливо.
В его голосе было столько неприязни, что за словами почти не слышалось смысла. Но я понимала и смысл, и причину. Андрея заставили жениться на дочери человека, которого он считал растратчиком. По его убеждению, мой отец обокрал семейную компанию, а я сумела обратить старую благодарность его родителей в выгодную для себя сделку. Не жена — ещё одна неприятность, доставшаяся вместе с чужими обязательствами.
Мне было больно, хотя я и не ждала признаний в любви. Можно понимать, почему тебя ненавидят, и всё равно не быть готовой услышать это вслух. Он даже не спрашивал, чего я хочу. Уже решил за меня: положения, денег, права называться его женой. Попробуй я возразить, он услышал бы лишь попытку торговаться. Оставалось принять предложенную им самостоятельность так, чтобы она действительно стала моей, а не ещё одним способом напомнить, от кого я здесь завишу.
Я поднялась, расправила платье и взяла со стола ручку. Несколько минут ушло на то, чтобы изложить на бумаге условия совместного проживания и раздельных расходов. Андрей смотрел, как я пишу. Закончив, я оставила лист на столе.
— Хорошо. Будем жить по этим правилам.
В шкафу нашёлся запасной комплект белья. Я сложила его на руках и направилась к выходу.
— Ты куда?
— В гостиную. Кровать остаётся тебе. Если жизнь у каждого своя, делить постель незачем.
Возражений я не дождалась. Дверь закрылась за моей спиной, и остаток ночи я провела на длинном диване под тонким пледом.
Особняк стоял в темноте, чужой и безмолвный. Здесь можно было не удерживать лицо. Я закрыла глаза и увидела папу — таким, каким помнила до обвинений, до инсульта, после которого он уже не вернулся к нам. Слёзы потекли сами. Я торопливо вытерла щёки: жалость к себе сейчас ничем не могла помочь.
Я пришла в эту семью не за достатком и не за любовью Андрея. Мне требовалось право находиться в доме, возможность приблизиться к старым бухгалтерским документам компании, занимавшейся импортом и экспортом. В них я надеялась найти то, что позволит вернуть отцу, Николаю, честное имя. Ради этого я и согласилась стать женой человека, который презирал нас обоих…
