На разбитом экране оставалось 82,40. Марина Савчук смотрела на баланс, пока автобус трясло на выбоинах, и пыталась не думать о том, что через четыре дня нужно платить за жильё. Сумма не менялась, сколько ни смотри. За стеклом между тем проплывали ограды чужих поместий, аккуратные зелёные стены кустарника, дорожки, на которых не было ни единого лишнего листа. Здесь деньги, казалось, существовали даже в тишине.
Она убрала телефон. Пугаться дорогих домов было некогда: после мужчины, с которым Марина давно перестала разговаривать, ей достались долги, и расплачиваться по ним приходилось одной. Новая работа обещала достаточно, чтобы хотя бы перестать считать каждый оставшийся день до очередного платежа.
От остановки до владений Коваля пришлось пройти около восьмисот метров по частной дороге. Мелкий дождь забирался за ворот пальто; дешёвый зонт плохо защищал от сырости. Камеры поворачивались вслед за ней, и к дубовым дверям Марина подошла с ощущением, что её осмотрели со всех сторон ещё раньше, чем она успела представиться.
Человек, встретивший её у входа, выглядел слишком усталым для своего безупречно сшитого костюма. Ткань чуть провисала на плечах, под пиджаком угадывалась кобура. Остап Мельник привык решать споры о морских грузах, в которых речь шла о миллионах. Теперь ближайший помощник главы прибрежного синдиката стоял перед промокшей женщиной и решал, годится ли она в прислугу.
— Вас ждали раньше, — произнёс он осипшим голосом.
— Это надо передать автобусу. По расписанию он тоже должен был приехать раньше.
Марина стряхнула капли с зонта. Извиняться за чужое опоздание она не собиралась. Мельник задержал на ней взгляд: женщине было около тридцати, на ней были выцветшие джинсы, серый свитер и тяжёлые ботинки с ободранными носами. Волосы кое-как собраны, лицо без косметики. Она смотрела прямо, без робости и заискивания.
— Агентство объяснило вам условия?
Они вошли в просторный холл. Шаги звучали здесь неприятно отчётливо. Дорогой мрамор, сумрачные углы, ни семейного снимка, ни цветов — всё это напоминало место, приготовленное для приёма гостей, которые никогда не придут.
— Полгода назад Богдан Коваль получил травму и перестал владеть ногами. Нужны уборка, приготовление еды, помощь по дому. Платят втрое больше обычного, — перечислила Марина, отмечая пункты пальцами. — Последнее, видимо, объясняется опасностью работы?
Мельник остановился возле лестницы.
— За последние три месяца здесь сменились шестнадцать женщин и один мужчина. Четыре дня — лучший результат. После больницы Богдан стал… — Он помолчал, подбирая слово, и отказался от этой попытки. — Доброты от него не ждите. Ему невыносимо собственное положение, и он постарается сделать невыносимой вашу жизнь. Оскорбления, проверки, попытки довести до срыва — всё будет.
Большинство прежних работников покидали дом в слезах, а некоторые — ещё и с ранами. Марина слушала, не перебивая. Остап продолжил уже так, словно зачитывал правила, которые повторял слишком много раз:
— Сами разговор не начинаете. Сочувственного выражения лица он не терпит. Помогаете только по просьбе. Упавшие вещи поднимаете, когда велит, до этого не прикасаетесь. Сможете запомнить?
— Я пришла заработать, господин Мельник. Комнату уберу, еду принесу. Если хозяину понадобится устроить скандал, это не изменит моих обязанностей.
Остап коротко выдохнул, почти усмехнувшись.
— Что ж. Пусть вам повезёт.
Дальше они шли по восточному крылу, вдоль ковровой дорожки. Чем ближе становились высокие двери красного дерева, тем менее обитаемым казался дом. Мельник открыл одну створку без стука и пропустил Марину вперёд, сам оставшись снаружи…
