Утром привычка подняла меня в половине шестого. Я сложила бельё, убрала его в шкафчик под лестницей и пошла на кухню. У Коваленко даже при прислуге считалось обязательным, чтобы женщины умели вести хозяйство. Но завтрак я готовила не ради одобрения свекрови: за годы самостоятельной жизни утренние дела стали чем-то надёжным и понятным, за что удобно держаться, когда остальное рушится.
На сковороде зарумянились сырники. Запах творога и ванили понемногу вытеснил вчерашнюю тяжесть. Я разложила еду на две тарелки, одну поставила во главе длинного стола, другую — у противоположного края. Поела, вымыла свою посуду и заварила чёрный чай для родителей Андрея.
К семи я уже переоделась в обычный офисный костюм. Сумка с документами, старенькая машина — всё было своим, привычным, не связанным с этим домом. Свадебный отпуск ещё продолжался, но я решила выйти в консалтинговую фирму, где работала бухгалтером. За работой было легче сохранять ясность, чем в ожидании очередного разговора.
Пока моя машина выезжала за ворота, Андрей спустился к завтраку. Его тарелка стояла отдельно; место, где я уже поела, было убрано. Он заметил мой отъезд и замер, одновременно удивлённый и раздражённый. Видимо, от женщины, которую он считал охотницей за чужими деньгами, ожидалось совсем другое утро. Я не ждала его, ничего не просила и уже уезжала по собственным делам.
Вечером на его рабочем столе появился конверт.
— Здесь половина расходов на наше проживание за месяц, — сказала я. — Свет, вода, основные продукты. Свою часть я оплачиваю сама. Можешь пересчитать.
Андрей оторвался от монитора. Ручка стукнула о стол.
— Для чего этот спектакль? По-твоему, нам нужны гроши мелкой бухгалтерши?
— Это не спектакль. Ты сам предложил раздельные деньги. Я пользуюсь водой, электричеством, ем продукты из этого дома. Мне спокойнее за всё платить. Если не возьмёшь конверт, передам Ольге Степановне.
Я ушла, оставив деньги перед ним. Вслед он ничего не сказал.
Я знала, как мало значит этот конверт для его семьи. Андрей именно это и хотел подчеркнуть, называя мой заработок грошами. Но дело было не в величине суммы. Для меня за ней стояла работа, которую я умела делать, и возможность не просить о самом необходимом. Отказаться от собственной доли расходов ради удобства значило бы принять ту роль, которую мне уже отвели: жить на чужие средства и каждый день слушать, что ради них я сюда и пришла.
Вскоре наши встречи сократились до нескольких случайных минут в коридорах. Андрей уходил всё раньше, возвращался всё позже и почти перестал ужинать дома. В трёхэтажном особняке хватало пространства, чтобы не сталкиваться, и он охотно пользовался этой возможностью. Условия, записанные в брачную ночь, соблюдались с такой точностью, будто мы заключили деловой договор и теперь опасались нарушить хоть один пункт.
С его матерью разминуться было труднее. Ольга Степановна выросла в аристократической семье и привыкла судить о людях по положению, фамилии и достатку. Против нашей свадьбы она выступала с самого начала. Теперь же имела возможность ежедневно напоминать, что меня здесь не ждали.
В воскресенье я развешивала на террасе выстиранные вещи, когда услышала её шаги. Она остановилась за моей спиной. Недорогие костюмы рядом с рубашками Андрея явно показались ей достаточным поводом для разговора.
— Как ни наряжайся, своё место знать нужно. Чем ты так околдовала моего сына, что оказалась в нашей семье? Не воображай только, будто теперь здесь хозяйка. На наши деньги можешь не рассчитывать.
Я выжала последнюю рубашку, встряхнула её и расправила на вешалке. Закончить простое действие оказалось легче, чем сразу повернуться и ответить. Каждое замечание она произносила так, словно мою корысть уже доказали и оставалось лишь назначить наказание.
— Ольга Степановна, этот брак был решением наших семей. Я исполнила то, чего от меня ждали. У меня есть профессия и заработок, на ваше имущество я не претендую. И повода стыдиться меня не дам.
Я сказала это почтительно, без вызова. Она ожидала то ли оправданий, то ли слёз, а продолжать спор с таким ответом было неудобно. Свекровь фыркнула и ушла. Только когда шаги стихли на лестнице, я позволила себе выдохнуть.
После этого я начала брать домой больше работы. Быстрый ужин, вымытая посуда, вежливое пожелание доброй ночи — и можно было уйти к ноутбуку. На маленьком балконе передо мной раскрывались отчёты клиентов, декларации, балансы. Цифры не спрашивали, достойна ли я чужой семьи. В них хотя бы существовала возможность разобраться.
Андрей, возвращаясь поздно, видел меня над документами и проходил мимо. Ни вопроса, ни пожелания спокойной ночи. Расстояние между нами уже не требовало объяснений: оно стало повседневностью.
На третью годовщину папиной смерти я взяла выходной, предупредила свёкров и поехала на кладбище за городом. Мокрый снег смешивался с дождём. Ранняя зима ещё только подступала, но гранит уже был холодным, и пальцы быстро зябли.
Я зажгла свечу. Папа улыбался с фотографии так спокойно, что особенно трудно было думать о его последних днях. Всю жизнь он проработал главным бухгалтером у Коваленко. Потом обнаружилась огромная недостача по закупкам материалов, появились документы с его подписями, и прежняя преданность разом перестала что-либо значить. Совет директоров давил на него, требовал ответа, обвинял. Инсульт оборвал всё раньше, чем он сумел защититься.
Я опустилась на колени и сняла с плиты мокрые листья.
— Папа, я теперь в их доме. Я не оставлю всё как есть, слышишь? Найду правду, сколько бы сил это ни потребовало. Помоги мне только не ошибиться.
К ужину я вернулась. Андрея не было: по словам Ольги Степановны, он отправился на банкет с важными партнёрами и должен был приехать поздно. Свёкор в последнее время чувствовал себя хуже обычного и вскоре после еды поднялся отдыхать. Дом понемногу затих…
