— Подпишешь отказ до пятницы, — сказал Дмитрий и положил на кухонный стол тонкую папку с прозрачной обложкой. — Или я сам подам заявление. За кражу маминых денег. За то, что ты ее довела.
Мария сидела напротив него в старом халате матери, потому что свой свитер утром залила кофе и так и не нашла сил переодеться. На плите остывала кастрюля с гречкой, в раковине стояли три чашки после соседок, приходивших помянуть Наталью Петровну. На подоконнике лежали мамины очки — дужка заклеена изолентой, стекла мутные от пыли. Мария все утро не могла убрать их в шкаф: казалось, стоит спрятать очки, и мать окончательно исчезнет из квартиры.
Дмитрий стоял у стола в дорогой куртке, которую не снимал, будто боялся запачкаться их кухней. Его жена Ирина держалась у двери, скрестив руки на груди. Она молчала, но ее молчание было громче любых слов: прищур, поджатые губы, легкая брезгливость во взгляде. Десятилетняя Даша выглядывала из коридора, вцепившись пальцами в косяк.
— Ты что несешь? — Мария попыталась подняться, но колени будто налились водой. — Какие деньги? Я все тратила на лекарства, на сиделку, на продукты. Ты же сам ни разу…
— Не начинай, — перебил Дмитрий. — Мама мне все рассказала. И про карточку, и про то, как ты ее пугала домом престарелых. Не надо делать глаза.
У Марии в горле встал ком. Она слышала, как за стеной у соседей включили воду. Обычный звук, домашний, глухой, а у нее вдруг задрожали руки — так, что чайная ложка на блюдце тихо звякнула.
— Мама такого сказать не могла.
— Мама много чего не могла при тебе, — усмехнулась Ирина. — Потому что ты ее держала здесь как заложницу…
