Мария посмотрела на папку. Внутри лежала копия какого-то договора, распечатка, несколько листов с печатями. Буквы расплывались. Она увидела только фамилию матери, адрес квартиры и имя Дмитрия. Внизу — подпись, похожая на мамину: неровная, с длинной петлей у буквы «Н».
— Квартира теперь моя, — сказал Дмитрий уже тише. — Мама подписала договор. Она устала от твоей жадности. Я даю тебе по-хорошему несколько дней. Собираешь вещи, забираешь Дашу и уходишь. Не вынуждай меня позорить тебя официально.
Даша в коридоре всхлипнула. Мария повернула голову, хотела сказать дочери: «Иди в комнату», но голос не вышел. В висках стучало. На секунду она увидела мать в последний вечер — маленькую, сухую, с посеревшим лицом, лежавшую на подушке. Наталья Петровна тогда ловила ее пальцы и шептала что-то рваное: «Сумка… Лиска… Машенька, не отдавай…» Мария решила, что мать бредит от температуры. Она плакала, гладила ее по волосам и повторяла: «Тише, мам, я здесь».
— Ты не имеешь права нас выгонять, — наконец сказала она.
Дмитрий наклонился, уперся ладонями в стол. От него пахло резким одеколоном и холодным воздухом с улицы.
— Имею. И еще как. А если будешь упираться, я сделаю так, что тебе и с работой будет нехорошо, и с дочерью. Ты думаешь, никто не поверит, что ты снимала деньги с карты больной матери?
Он выпрямился, взял папку и постучал ею по столу, словно ставил точку.
— До пятницы.
Когда за ними закрылась дверь, Мария долго стояла посреди кухни. Даша подошла сзади и прижалась лбом к ее спине.
— Мам, мы правда уйдем?
Мария развернулась, обняла дочь так крепко, что та пискнула.
— Нет, — сказала она. — Нет, слышишь? Никто нас не выгонит.
Но сама она в эту минуту не верила ни одному своему слову…
