После этих слов ничего чудесного не произошло сразу. Гром не подошёл к ней, не стал покорным, не опустил голову. Он ещё долго стоял напряжённо, переступая с ноги на ногу. Потом фыркнул, мотнул гривой, сделал круг по загону. Но движение его стало чуть медленнее. В резких поворотах появилось колебание, в дыхании — пауза. Он снова посмотрел на девочку, и в этом взгляде уже не было одной только ярости. Там мелькнуло недоумение, осторожное и беспокойное.
На следующий день Олеся вернулась. В руке она держала кусок хлеба. Он был простым, неровным, чуть подсохшим, но для неё это было почти всё, чем она могла поделиться. Девочка шла к загону медленно, заранее решив: сегодня она не станет подходить слишком близко, не станет ждать от Грома ничего, не станет обижаться, если он отвернётся. Она хотела только одного — чтобы он понял, что её появление не приносит боли.
— Я опять пришла, — тихо произнесла она. — Ничего не буду делать. Просто постою рядом.
Гром фыркнул. Он сделал шаг назад, потом ещё один, будто хотел показать, что расстояние принадлежит ему, что он сам решит, кого подпустить и насколько близко. Олеся не спорила с этим. Она опустила руку с хлебом на верхнюю доску ограды и отступила чуть в сторону. В этом движении не было хитрости. Она словно говорила: можешь взять, а можешь не брать; я не стану заставлять.
Наконец он приблизился. Осторожно, боком, готовый в любой миг отскочить. Олеся не двинулась. Когда горячее дыхание коня коснулось её пальцев, она с трудом удержалась, чтобы не вздрогнуть. Гром взял хлеб быстро, почти резко, и сразу отступил. Но в этом поступке уже было больше, чем просто угощение. Он принял от неё что-то и не получил боли. Для него это было маленькое, непривычное открытие.
С этого дня Олеся стала приходить к загону постоянно. Не потому, что кто-то просил её, и не потому, что она верила в быстрые чудеса. Просто теперь она знала: если уйдёт и больше не появится, Гром снова останется один на один со своим страхом. А она слишком хорошо понимала, как это бывает, когда однажды кто-то подошёл, сказал тёплое слово, а потом исчез, и пустота стала ещё тяжелее.
Она разговаривала с ним. Не громко, не настойчиво, а так, будто рядом сидел кто-то, кто не обязан отвечать словами, чтобы понимать. Рассказывала о том, как трудно просыпаться и знать, что день снова придётся прожить без чьей-то заботы. Говорила о холодных вечерах, о чужих дверях, о том, как больно, когда люди отворачиваются не потому, что ты сделал что-то плохое, а потому, что им проще не замечать твоё существование. Она не жаловалась — скорее делилась тем, что давно не могла сказать никому…
