Иногда Олеся замолкала. Тогда между ней и Громом повисала тишина, но она не была пустой. В этой тишине конь привыкал к её присутствию. Он слышал, что девочка не требует, не приказывает, не приближается через силу. Она не пыталась дотронуться до него, когда он отходил. Не тянула руки к его морде, если он отворачивался. Не звала обманчиво ласковым голосом, чтобы потом набросить верёвку. День за днём рядом с ней появлялось то, чего у Грома давно не было, — право выбирать.
Постепенно Гром стал ждать Олесю. Сначала это было едва заметно. Он просто чаще смотрел в сторону тропинки, по которой она приходила. Потом начинал подходить к ограде ещё до того, как девочка оказывалась рядом. Он узнавал её шаги, её тихий голос, её привычку останавливаться на расстоянии и не вторгаться в его пространство. Когда Олеся задерживалась, конь ходил вдоль загона, прислушиваясь. Его ржание уже не звучало как угроза. В нём появилась просьба, тревожное ожидание, зов.
Этот звук слышали многие. Люди выглядывали издалека, переглядывались, качали головами. Им было непривычно видеть, как Гром стоит у ограды спокойно, когда рядом находится человек. Ещё непривычнее было понимать, что этим человеком оказалась маленькая девочка, которую они сами почти не замечали. В посёлке начали говорить, что конь будто стал тише. Он реже бил доски, не бросался на каждого прохожего, перестал с прежней яростью крушить загон. Но признать причину этих перемен оказалось труднее, чем заметить сами перемены.
Олеся слышала обрывки этих разговоров и каждый раз чувствовала, как внутри поднимается холодная тревога. Решение об усыплении никуда не исчезло. Дни шли, и неделя, казавшаяся сначала далёкой, приближалась слишком быстро. Она не знала, как убедить людей. У неё не было власти, не было взрослого защитника рядом, не было даже уверенности, что её станут слушать. Всё, что у неё было, — это Гром, который теперь смотрел на неё не как на угрозу, и её собственное упрямое сердце.
Утром, когда к конюшне пришли трое мужчин, воздух показался особенно тяжёлым. Они шли к загону уверенно, без суеты, как люди, которые считают дело уже решённым. Их шаги звучали по земле глухо и твёрдо. У одного в руках была верёвка, другой оглядывал ограду, третий молча смотрел на конюшню. Они не кричали, не спорили, не объясняли ничего лишнего. В их молчании было хуже всяких угроз: оно означало, что просьбы уже не имеют значения.
Олеся узнала об этом почти сразу. Ей хватило одного взгляда, чтобы понять, зачем они пришли. Сердце у неё оборвалось, но она бросилась к конюшне так быстро, словно могла опередить сам приговор. Земля под ногами будто уходила назад, дыхание сбивалось, в груди кололо. Она не думала, что скажет, не представляла, как остановит взрослых мужчин. Она знала только одно: если сейчас не встанет между ними и Громом, потом уже ничего нельзя будет исправить…
